Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

До свидания, любовь моя,

да будут прекрасны твои дни,

Твой Джо

Приезд моей матери предвозвестило прибытие ее новых дорожных сундуков, сделанных на заказ в Америке: в двух оттенках серого, с латунными замками, украшенные большими черными «М» и «Д». Их было шесть, каждый величиной с платяной шкаф. Они перегородили нашу прихожую, словно Стоунхендж с монограммами. После того как их разгрузили, их серые камчатные недра стали моими любимыми игрушечными домами.

В первый момент я не узнала тоненькую изящную леди, вошедшую в наш дом, – но когда она покрыла меня поцелуями, все стало ясно: вернулась мама. Все же разница чувствовалась – какая-то новая властность, уверенность в себе, как будто королева стала королем. Я, конечно, облачилась по такому торжественному случаю в свой индейский костюм. Она упала на колени, тиская и сжимая меня так сильно, что я чуть не задохнулась.

– Что? Ты простужена? Папи! У Ребенка кашель! Я оставила тебя больной, возвращаюсь – ты снова больна? Немедленно снять этот дурацкий наряд, и марш в постель… – Жизнь вернулась на круги своя.

Поприветствовать мою мать сбежались все ее берлинские друзья. Ловя каждое ее слово, мы слушали голливудские истории, мы слушали, как снимались ее первые американские фильмы.

– Погодите, вот увидите «Марокко». У вас дух захватит – и это все работа фон Штернберга. Я выгляжу сногсшибательно, крупные планы – восторг. Но когда дойдет до рук… толстуха! И такая же беда с бедрами. Ноги, конечно, мы должны были показать, но Джо больше не хотелось выставлять пояс с подвязками; кроме того, в Америке у них с подвязками нелады. Подвязки их шокируют – как будто это что-то из маркиза де Сада. Так что мы остановились на шортах из черного бархата – чтобы скрыть бедра. И снова беда! Из-под черной линии шорт белые бедра просто выпирали, но я поправила дело длинным боа с бахромой. Я свешивала его на то бедро, которое ближе к камере!

Она положила себе в тарелку еще порцию голубцов. Наверное, порядком оголодала. Перед самым обедом я видела, как она жевала ломоть ржаного хлеба с гусиным салом.

– Лучшее в «Марокко» – это когда я в своем собственном фраке. Выглядит шикарно. Фон Штернберг начал с него. Публика, конечно, ждет ноги – так вот же вам на закуску брюки! Неплохая идея? Авторство, естественно, Джо. Он знал, как отлично будут выглядеть цилиндр и фрак… Гарбо, вы знаете, почему-то выглядит кошмарно в мужской одежде – что очень странно, потому что все говорят, что она из герлскаутов. Так что я делаю, когда я во фраке? Подхожу к столику одной хорошенькой женщины и целую ее – в губы, потом откалываю от ее платья гардению, подношу к носу и вды-ха-ю! Вы понимаете, как и зачем я это делаю. Ничего себе? Потом перебрасываю цветок Куперу. Публика неистовствует. А если даже американцы принимают эту сцену, представляете, что будет, когда фильм привезут в Европу? Американцы в чем-то очень умны, – она подцепила еще один соленый огурчик, – но в чем-то совершенно тупые. Они так переживают за меня, когда я ухожу вслед за Купером в пустыню. Ей-богу! Джо заставил меня идти по пустыне – на высоких каблуках! Мы с ним просто переругались из-за этого. Наконец, он разрешил мне снять эти дурацкие туфли на середине съемки. Песок, конечно, обжег мне ступни, но получилось хорошо, что сначала я была в туфлях. Он знал, что так будет. Он это мысленно прокрутил в голове, а теперь это всем нравится. Джо говорит, что иногда я могу ужасно ошибаться, – и он прав. А слышали бы вы, какие вопросы задают американские репортеры! Вот уж кто не стесняется! «Какой у вас размер обуви? Сколько вы весите? Ваш рост?» Забавно… такая неотесанность. Лезут в личную жизнь. О таких вещах должны знать только в гардеробной… но американцам подавай всю подноготную. Мне пришлось спросить Трэвиса Бентона, сколько во мне роста. Он сказал: «Пять футов и шесть дюймов». Что бы это значило? Ты не знаешь, Папи, сколько это по человеческим меркам?

Мой отец ответил:

– Метр шестьдесят семь с половиной сантиметров.

– Час от часу не легче!

– Мутти, – осмелилась я спросить, – а твой дикарь был в «Марокко»?

Она налегла на яблочный штрудель.

– Разумеется, мой ангел… а теперь у меня есть еще одна кукла. Мистер фон Штернберг подарил мне кули – тоже из войлока, с настоящими черными волосами, в остроконечной соломенной шляпе и в деревянных китайских башмаках. Обе куклы сидят на моем гримировальном столике в сцене с туалетной комнатой. И в «Обесчещенной» тоже.

В то Рождество у нас была самая большая за все время елка, и на ней столько красных восковых свечей, что они согрели всю комнату. Я получила в подарок бакалейный магазинчик с прилавком мне по пояс, на нем – медные весы, маленькие гирьки и несколько лотков со всевозможной колбасой из марципана. На вид она была такой настоящей, что казалось, пахла копченой свининой. Я часами могла возиться, нарезая ее на кусочки ножичком, взвешивая и отпуская покупку, крутя ручку серебристого кассового аппарата и выдавая сдачу. Главными покупателями были Тами и Бекки. Мое последнее Рождество в Германии выдалось особенно запоминающимся.

Теперь, когда мне «официально» исполнилось шесть лет, я знала, что уже доросла до школы. Мне так хотелось пойти туда, учить разные предметы, быть среди ровесников, завести товарищей, носить в ранце за спиной толстые учебники и, может быть, даже деревянный пенал с мягким ластиком и фетровой тряпочкой для перьев. Но времени для всего этого не было: нас поджидал пароход и новая жизнь в месте под названием «Голливуд». Может быть, там дети тоже ходят в школу? Может, и мне разрешат? Я спросила об этом отца.

– Нет, Кот. Там все говорят по-английски, сначала тебе надо будет выучить язык. Только тогда тебе разрешат пойти в школу.

Я уже знала «о’кей» и решила, что остальное выучу быстро.

– А у американских детей есть деревянные пеналы с тряпочкой для перьев?

– Может, и есть.

Я почувствовала, что отца, занятого составлением описи наших вещей для отправки, начинают раздражать мои вопросы. Лучше было его не трогать.

Мать была в Лондоне на премьере «Марокко», а у меня заболел щенок. Отец повез его к доктору. Вернулся один и сказал