Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

бедные семьи, в которых оба родителя работали. Пользоваться учреждениями могли только безработные, зарегистрированные на бирже труда, что исключало многих домохозяек и крестьян-переселенцев, находящихся в поисках работы. Бремя обустройства и оплаты детских садов было переложено с государства на местные организации и отдельные семьи.

Таблица 2. Число беспризорников на улицах и детей в детских домах в апреле 1927 г. как эффект от ассигнований 1926 г.[304]

Аналогичный сдвиг произошел и в государственной политике в отношении беспризорников. Страх перед хронической подростковой беспризорностью и преступностью, а также перед возникновением постоянной прослойки деклассированных элементов, не подлежащих найму, побудил Наркомат просвещения убрать детей с улиц. По мере того как неквалифицированные подростки вытеснялись из детских домов, политика «выпуска в жизнь» часто создавала новую группу беспризорников старшего возраста[305]. Нужен был новый подход, чтобы решить проблему хронической беспризорности и обучить детей труду с наименьшими затратами для государства.

Осуществив примечательный пересмотр прежних взглядов, криминолог С.С. Тизанов в 1925 году писал, что следует всячески поощрять семьи к воспитанию собственных детей. Если семья не может содержать ребенка, то государству лучше выплачивать родителям пособие, а не отдавать ребенка в детский дом[306]. В этом было молчаливое признание того, что семья выполняет важнейшую функцию – воспитание детей – при наименьших социальных затратах. Учитывая огромные расходы на содержание большого количества детей и оплату труда специалистов по уходу за ними, семья могла использовать небольшие рублевые дотации гораздо эффективнее, чем государство. Труд женщин в домашнем хозяйстве ничего не стоил государству, в то время как стоимость переноса этого общественно необходимого труда из частной сферы в общественную была мучительно высока. К середине 1920-х годов социальные и экономические проблемы, порожденные тысячами беспризорных детей, сделали этот мрачный посыл совершенно очевидным. Советский Союз не только не был готов к передаче детей из полноценных семей в учреждения социального воспитания, он едва справлялся с содержанием уже имеющихся сирот.

В августе 1925 года Наркомат здравоохранения разослал по детским домам инструкции, призывающие передавать младенцев и детей младшего возраста в городские семьи с заработком. В инструкции говорилось следующее: «Ввиду переполненности детских домов необходимо, в качестве временной меры, переводить брошенных детей и сирот». Единственным условием усыновления было, чтобы ребенок был старше трех месяцев и чтобы принимающая семья имела постоянный доход и мало детей. Семьи получали от 15 до 30 рублей в месяц, а дети поступали с собственным постельным бельем и спальными койками или мешками[307]. Однако быстро выяснилось, что немногие городские семьи заинтересованы в усыновлении. И хотя комиссариат подчеркивал, что эти меры носят временный характер, уже через год правительство развернуло еще более активную кампанию по пропаганде усыновления среди крестьянства.

В апреле 1926 года ВЦИК и Совнарком издали декрет, отменяющий запрет на усыновление по Семейному кодексу 1918 года и поощряющий крестьянские семьи усыновлять детей, находящихся в государственных учреждениях[308]. В пояснительном письме Наркомата просвещения откровенно объяснялось, что целью является «освобождение государственного и местных бюджетов от расходов на содержание детей и подростков в интернатах»[309]. Декрет преследовал две цели, в которых свободно и открыто признавались: сократить государственные расходы на сирот и подготовить детей к будущей трудовой деятельности. Устроив старших детей из детских домов в крестьянские семьи в качестве сельскохозяйственных рабочих и освободив места для новых поступлений младших, он выполнял обе цели одновременно. Предполагалось, что усыновление станет экономически привлекательным вариантом для крестьянских семей, которые смогут использовать труд старших детей на земле и в домашнем хозяйстве.

Согласно указу, крестьянское хозяйство (двор) могло усыновить не более одного ребенка[310]. Условия усыновления оформлялись письменным договором между главой домохозяйства (хозяином) и местным отделом народного образования. Хозяин обязывался содержать ребенка наравне с другими жителями двора, обеспечивать сельскохозяйственную подготовку, обучение и материальную помощь. Ребенок имел право на бесплатное образование и школьные принадлежности. Хозяин получал единовременную выплату, определяемую местным исполнительным комитетом за счет местных средств, для обеспечения ребенка предметами первой необходимости. Выплаты составляли от 30 до 50 рублей[311]. Двор также получал от коммуны дополнительный участок земли (надел) на ребенка, освобожденный от сельскохозяйственных налогов на три года. Дополнительные налоговые льготы могли устанавливаться на местном уровне, и разрешение общины на усыновление не требовалось. Если ребенок покидал двор по истечении срока действия договора, он сохранял участок земли. Если он оставался при хозяйстве, то становился его постоянным членом с полными правами. В то же время ребенок считался временным членом хозяйства, имеющим те же привилегии, что и другие жители двора, но не имеющим права на какую-либо жилплощадь или сельскохозяйственный инвентарь[312]. Декрет имел обратную силу и мог быть применен к крестьянским семьям, принявшим детей в предыдущие годы. Другие условия предусматривали, что усыновляемый должен быть несовершеннолетним; дети от 10 лет и старше и родители (при наличии) должны были дать согласие на усыновление; священники, преступники, бывшие царские чиновники и умалишенные не допускались к усыновлению. Государство так стремилось передать детей, что Отделу народного образования было приказано не проверять наличие родственных связей между детьми и крестьянами, претендующими на них. Семья получала обещанные пособия, даже если ребенок был родственником[313].

Хотя в письме Наркомата просвещения говорилось, что усыновление допускается только в интересах ребенка и «только теми лицами, которые способны и готовы обеспечить удовлетворительную поддержку, трудовое обучение и соответствующую подготовку к общественно полезной деятельности»[314], условия декрета были явно направлены на то, чтобы сделать усыновление экономически привлекательным. На усыновление ребенка, скорее всего, шли бы те семьи, которые нуждались в дополнительном работнике или дополнительном участке. Дети использовались бы как наемная рабочая сила, при этом имея права на заработную плату или долю в имуществе двора. Крестьянская семья получала налоговые льготы, единовременную выплату, дополнительный участок и бесплатного работника. Ребенку доставалось «трудовое обучение».

Наркомат просвещения признавал, что декрет далеко ушел от ранних планов по обеспечению социализированного ухода за детьми для всех нуждающихся. Его письмо в Отделы народного образования говорило о вынужденном отступлении. Оно гласило: «С одной стороны, небывалый голод 1921 года чрезвычайно увеличил число сирот и беспризорников, потерявших родителей или брошенных ими, а с другой – необходимость сокращения сети детских учреждений в связи с уменьшением государственных средств заставила органы народного образования… использовать все возможные средства для спасения детей». Положение Кодекса 1918 года, запрещающее усыновление, было признано «неэффективным и нецелесообразным»[315].

Текст декрета был прямолинеен: государство не возводило