Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

идее реабилитации через убеждение, самодисциплину и коллективную деятельность и в основном выступали против «применения принудительных мер». По общему мнению членов съезда СПОН в 1924 году, дети должны были добровольно участвовать в коллективной жизни учреждения[283]. Поэтому дома и колонии мало что могли сделать с детьми, которые отказывались сотрудничать или то и дело сбегали. В отличие от сотрудников тюрем или центров содержания под стражей, воспитатели не применяли принудительных мер, чтобы удержать детей в детских домах. Многие дети то появлялись, то исчезали, используя детские дома как перевалочные пункты, где можно было поесть, помыться, получить чистую одежду и пару обуви. Иногда они исчезали на несколько месяцев, а потом появлялись снова, босые и в лохмотьях, голодные, вшивые и измученные.

Живя на улицах и зарабатывая на жизнь самостоятельно, беспризорники выработали особую психологию и субкультуру, которая стала бичом для органов образования. Коля Воинов, беспризорник, который позже писал о своем опыте, отмечал, что в 1941 году молодые новобранцы, выросшие на улицах, «узнавали друг друга мгновенно». Он называл их «мальчишками из „нашего мира“». Этих бывших беспризорников, «бесполезных там, где требовались дисциплина, пунктуальность и тактические знания», часто направляли в опасные разведывательные группы, где нужны были «ловкость и находчивость»[284]. Многие дети, несмотря на страшные лишения, привыкли к жизни на улицах. Им было трудно приспособиться к проявлениям власти, работе и организованной институциональной среде. Материальные лишения скрашивались свободой, безответственностью и самостоятельностью, которые они не хотели уступать государственным органам. Детей, которых отталкивали работа, семья и стабильность, сильно влекло в криминальный мир. Педагоги и социальные работники, понимая, какие особые проблемы эта психология ставит перед государством, заговорили о проблеме «хронической беспризорности». Они опасались, что годы войны и разрухи породили поколение бродяг, которые никогда не будут способны к стабильной работе и оседлой жизни.

Гриша М., родившийся в Симбирске в 1914 году, был типичным примером хронической беспризорности[285]. Во время гражданской войны его родители переехали в Судогду Владимирской губернии, а Гришу оставили в Симбирске. Отец вскоре умер от туберкулеза, и Гриша, которому было всего семь лет, в 1921 году бежал из голодного города, чтобы вернуться к матери. Она отвергла мальчика и прогнала его из дома. Гриша вспоминал о ней с горечью: «Она на нас всегда лаяла и теперь, небось, рада, что не знает, где я». Мальчика отправили во Владимирский детский дом вместе с его старшими братьями. Из детского дома Гришу выгнали за плохое поведение, отправили в детскую колонию, но он сбежал и вернулся во Владимир. Прожив некоторое время на вокзале, он спрятался в поезде, идущем в Москву. Там он познакомился с мальчишками из Судогды, и они вместе бродили по рынку и вокзалу. Гриша жил на то, что воровал на рынке, и на деньги, которые зарабатывал на непристойном жонглировании на улицах. В конце концов ему надоело жить на улице, и он обратился к чиновникам Московского отдела народного образования, которые тут же отправили его обратно к матери во Владимир. В очередной раз поняв, что мать не хочет его видеть, он сел на поезд до Ленинграда, некоторое время пробыл там в детском доме, сбежал и снова оказался в Москве.

В Москве Гриша курсировал между вокзалом, рынком и улицами. В отчаянии он несколько раз сдавался в Покровский приемник для беспризорников, и каждый раз власти отправляли его обратно в детский дом во Владимире. В бесконечном, как казалось, замкнутом круге мальчик неустанно скитался туда-сюда между Владимиром и Москвой, между детским домом и улицами. Оборванный, голодный, вшивый, он не менее десяти раз попадал в различные детские учреждения и выходил из них.

Один из интервьюеров отметил, что Гриша не испытывал ничего, кроме презрения к администраторам детских домов. Более того, он искренне гордился своим умением их обманывать. Обладая богатым запасом грязных шуток, ругательств и анекдотов, он нецензурно выражался и грубил учителям. Он не проявлял интереса ни к школе, ни к работе, ни к семейной жизни и не имел связей ни с домом, ни с учреждениями. Он не мог долго усидеть на месте и легко отвлекался. Страшно боясь отказа, угрюмый, непрощающий и враждебный, он боялся доверять людям или открываться им. «Я слишком хитер», – замечал он со странной гордостью. Он был уверен в своей способности выжить и не испытывал никаких моральных угрызений по поводу воровства. «Я вор, вором и останусь», – хвастался он, полагая, что это такая же работа, как и всякая другая.

Алексей П., еще один пример «хронической беспризорности», также провел большую часть своего детства на улице. Он родился в Екатеринбурге в 1911 году в семье фабриканта и прачки. После гибели отца на войне семья все глубже погружалась в нищету. Мать постепенно распродала их имущество, но вскоре тяжело заболела. Когда она вышла из больницы, семье негде было жить, и они спали в поле. От напряжения, связанного с необходимостью обеспечивать детей, она снова слегла и вернулась в больницу. Алексея с братьями и сестрами отправили в детский дом. Он сбежал и стал слоняться по городским рынкам. В конце концов он сел на поезд до Вятки, доехал до Вологды и оказался в Москве. Зайдя в квартиру попрошайничать, он увидел сапоги, украл их и продал на Сухаревском рынке. Столкнувшись с товарищами из Вологды, угостил их в трактире обедом на вырученные за сапоги деньги. После сытного обеда ребята решили вместе заняться воровством – красть одежду, примусы и другие предметы быта. В результате довольно успешной деятельности милиционеры наконец сумели поймать их, притащили в отделение, избили и отправили в комиссию. Алексей рассказывал: «Когда милиция тебя ловит, то начинает бить, и бьет так, что ты уходишь едва живой». На его голове остались шрамы от многочисленных побоев. Он утверждал, что каждый раз, когда его ловили, он убегал от комиссии.

В конце концов Алексея отправили в детскую колонию, где он избегал других детей, отказываясь ходить в школу и участвовать в общей работе колонии. «Вам меня не заставить», – говорил он. Хотя он вспоминает свою уличную жизнь как очень болезненное время, в конце концов он решил вернуться на улицу, когда сотрудники колонии предоставили ему выбор: уйти или стать частью ее сообщества.

Василий Г., худенький, ребячливый парнишка с блестящими черными глазами, также был отправлен комиссией в детскую колонию в Москве. Его жизнь в семье была отравлена алкоголизмом, бедностью и жестоким обращением. Его отец, чиновник почтово-телеграфного ведомства, сильно пил, избивал жену и детей и в конце концов бросил