Читать книгу - "Мужчина с осложнениями - Юлия Резник"

спинке стула. Вот сейчас бы провалиться сквозь землю! Или хотя бы отключить интернет всему дому. А что? Идея! Я даже привстаю, прокручивая в голове, как буду осуществлять сей план.

И тут в чате появляется сам Николай Палыч:

«Гражданка приняла меня за закладчика и проявила бдительность. Я в полном порядке, благодарю за внимание, соседи».

Это еще что за хрен? И почему его все здесь знают?!

«Принять полковника полиции за закладчика? Сильно!» – настрочил кто-то и добавил целую кучу ржущих смайликов.

«Николай Палыч, теряете хватку. Вас уже за барыгу принимают».

«Я был в штатском и с пакетом шишек. Приметы совпали», — отвечает Николай Палыч.

«А ремень в качестве спецсредства?»

«Без понятия, как его идентифицировала гражданка».

Я отбрасываю телефон и сползаю вниз по стулу. Да чтоб тебя! Ну, просто испанский стыд…

Глава 2

Николай

Шишки никак не хотят держаться на картоне. Я уже за*бался со всей этой хренью. Но ради внучки молчу, сцепив зубы.

Внучки… Ага. Подумать только. Машке скоро шесть, а я никак не привыкну.

Даже не догадываясь, какого шухера наделала своим появлением, Машуня старательно отдирает от большого пальца засохший клей. Тонкая белая плёнка тянется за ногтем, никак не желая сдаваться. Я пододвигаю к Машке пачку влажных салфеток, но она упрямо отворачивается. У нее стадия «все сама».

– Дедушка, она опять упала!

– Это потому, что ты рано её отпустила.

– Я долго держала!

– Понятно. Значит, налицо саботаж.

Аня – мать Маши и, соответственно, моя дочь, смеётся. На столе лежат собранные утром шишки, каштаны, сухие листья и обломок ветки. Из всего этого добра нам надо сделать «осеннюю композицию». Пока это композицией сложно назвать. Хотя вроде все делаем по картинке из интернета.

– Так что, ты говоришь, делала эта тетя? – Аня возвращает дочь к прерванной беседе, лукаво глядя на меня из-под упавшей на глаза челки.

– Била дедулю зонтиком. Она думала, что дедуля плохой. Но я не знаю, почему эта тетечка так решила.

– Она приняла меня за закладчика, – уточняю я.

Аня смеется. Маша вскидывает головку, услышав незнакомое слово.

– Это хуже?

– Смотря для кого, – говорю я.

Аня заходится в новом приступе смеха, пока я старательно изображаю оскорблённое достоинство. Не особенно получается. Мне сорок пять, и избиение зонтом не проходит даром. Предплечье, которым я прикрывался, прилично ноет. Хотя казалось бы… Всего лишь какой-то зонт.

За окном серый дождливый вечер; на подоконнике сохнут Машины варежки, которые она успела промочить, пока мы собирали шишки. Я поднимаюсь, чтобы сунуть их в карман курточки, и неловко задеваю бедром край стола. Баночка с водой для красок опасно накреняется, Маша ахает, Аня на лету её ловит.

– У тебя реакция, как у спецназовца, – говорю я.

– У меня дочь, пап. Это тренирует лучше армейки.

– Ну, допустим, мне ты это можешь не рассказывать, – с намеком смотрю на Аню. Отчего та опять хохочет.

– И как? Эта дамочка симпатичная?

– Какая дамочка?

– Которая тебя отходила зонтом.

– Не, страшная, как смертный грех. А если и симпатичная, то что? – с подозрением смотрю на дочь.

– Вы могли бы познакомиться поближе.

– Это такой намек, что твоя мать не передумала разводиться? – спрашиваю я, и куда только все веселье девается.

Пальцы дочки, которыми она осторожно придерживает картон, замирают. Аня тяжело вздыхает и отодвигает тюбик клея подальше.

– Нет, пап. Похоже, это решение зрело в маме давно.

– Да как бы ни так, – рявкаю я, вставая и дергая на себя створку окна. – Подписалась на эту свою психологиню – и будто подменили её. А я готов поклясться, что у этой малолетней козы даже диплома нет.

Беру с подоконника пачку сигарет. Достаю одну. От злости, блин, челюсть сводит.

– Пап, давай не будем. Пожалуйста.

Аня говорит тихо, но в голосе появляется та осторожность, с которой со мной теперь говорят все, кроме Маши. Меня это только сильнее злит.

– А что так?

– Вы как будто заставляете меня выбирать между вами. А я этого не хочу. Потому что одинаково люблю и понимаю обоих. И не кури, пожалуйста. Не хочу, чтобы Маша этим дышала.

– Ты, никак, тоже в психологию ударилась? – сощуриваюсь, послушно убирая сигарету. – Люблю… Понимаю обоих… Тебя хоть к ране прикладывай. И с чего ты вообще взяла, что я ставлю тебя перед выбором, Ань?

– Не ставишь, – соглашается дочь. – Так само получается, что я разрываюсь.

– Ну, так матери это скажи! Ты знаешь, что я ее никогда не обижал. Чего с жиру бесится-то?

Аня отводит взгляд. На пальце у неё засох клей, она счищает его маленькими катышками и стряхивает на стол.

Я жду, что она ответит. Что скажет: конечно, пап, я знаю. Вспомнит, сколько я всего для семьи делал, подтвердит, что я не был ее матери плохим мужем. По крайней мере, не таким плохим, каким та меня теперь выставляет, чтобы оправдать свое решение развестись.

Но дочь молчит.

– Что, скажешь, нет?

Она, наконец, поднимает на меня глаза.

– Пап, иногда вы, мужчины, действительно многого не замечаете.

– И чего же я не замечал?

– Возможно, она хотела от тебя большей вовлеченности? Я не знаю. Вам бы с ней это обсудить.

– Я пытался! Но когда она стала говорить со мной цитатами из очередной книжки по психологии…

– Ты на нее наорал.

– Потому что я хотел узнать, что не устраивает лично ее! А не прослушать пространственную лекцию о том, что она, видите ли, теперь выбирает себя!

– Так, – Аня встает, – закрыли тему, ладно? Машунь, давай собираться.

– Я не доделала поделку.

– Думаю, нам лучше попробовать вариант, предложенный твоим папой.

– С рябинкой? – оживляется Маша.

– Ага.

– И ты, Брут! – сощуриваюсь я, разглядывая дочь. Никак я не привыкну, что у нее есть мужик главнее меня.

– Папуль, мы все старались. Но у нас ничего не получилось. Это пора признать, – Аня с улыбкой косится на беспорядок, который мы устроили на кухонном столе. И как раз в этот момент одна единственная шишка, которая до этого казалась приклеенной намертво, начинает медленно и печально заваливаться на бок.

– С рябиной меньше мороки. Даня уже начал. Работа идет быстро. Так что, Машунь? Поедем