Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

она носит обручальное кольцо. И я чувствую жалость к этой некогда великолепной женщине, которая лежит в грязи и кается, все еще надеясь прослыть святой.

Глаза у нее закрываются, и она наконец уступает лекарствам, позволяя погрузить ее в сон. Она сползает ниже, сворачивается на краю грязного матраса и бормочет:

– Ты здесь… я могу спать.

Ее ноги усохли. Волосы неровно обкромсаны в пьяном безумии с помощью маникюрных ножниц и неаккуратно покрашены разной краской – ярко-розовые пряди чередуются с грязно-белыми. Мочки ушей отвисли. Зубы, которыми она так гордилась, потому что они «все свои», почернели и раскрошились. Левый глаз помутнел от катаракты, которую она отказывается удалять. Некогда прозрачная кожа стала напоминать пергамент. От нее исходит запах алкоголя и разлагающегося человеческого тела.

Смерть, эта огромная туша, сидит на грязных простынях, но, несмотря на все это, несмотря на разложение, в этой женщине остается что-то такое… слабый проблеск, возможно, лишь воспоминание о былом… Красота… обволакивающая… завораживающая… такая совершенная, что на протяжении пятидесяти лет всех женщин сравнивали с ней, а все мужчины стремились ею обладать.

Она храпит, дыхание у нее прерывистое, с морщинистых губ стекает слюна. Мать лежит в позе эмбриона: костлявые ладони обхватили впалую щеку, похожие на спички ноги подтянуты к хрупкому телу. Она словно не хочет снова рождаться, чтобы прожить еще один мучительный день.

Я смотрю на это жалкое существо, называющее себя моей матерью, и жалею нас обеих.

Потом проверяю, что огнетушитель стоит рядом с кроватью, электроплитка выключена, в термосах есть горячая вода, а ведра, миски и кувшины приготовлены к завтрашнему утру. Залезаю под столы, достаю ее бутылочки, несу в кухню, выливаю половину содержимого в раковину – забавно, что от запаха виски меня тошнит, – доливаю воды до прежнего уровня, встряхиваю и возвращаю в тайники. Даже когда меня нет рядом, моя мать прячет спиртное от самой себя – последняя иллюзия обреченного алкоголика. Еще раз убедившись, что она дышит, я ухожу – и оставляю дверь распахнутой настежь, как было приказано.

Гостиная имеет нежилой вид – грязные, обтрепанные занавески, ковры в проплешинах и пятнах, коробки, ящики, папки, еще папки и старые чемоданы, эти большие серые слоны моего детства. Все это хранилось и накапливалось годами. Бесконечные списки висят на хрупких лентах скотча среди всевозможных орденов, благодарностей, дипломов, наград, экзотических медалей на широких выцветших лентах, а также маленьких рамок с фотографиями их знаменитой владелицы. Похоже на некрополь в ожидании тела.

Я стою, разглядывая организованную безжизненность ее вещей и думаю о том, что многое можно и нужно изменить. В следующий раз я должна… обязательно… еще раз попробовать вымыть ее, оторвать от бутылки. Еще раз… еще один раз… я должна попытаться… нельзя, чтобы она умерла так… Я закрываю дверь. Я устала.

Парижский воздух свеж и чист – он пахнет дождем и опавшими листьями. Мокрый тротуар отражает огни отеля Plaza Athénée на противоположной стороне улицы. Я стою, глубоко дышу – и вдруг бросаюсь бежать. Бегу, как ребенок в предвкушении подарка. Не понимаю, зачем такая спешка – но все равно бегу. Меня ждут жизнь и любовь, и я должна встретиться с ними. Домой! Я еду домой!

Ноябрь 1990 г.

В морге темно и холодно. Я стою у открытого гроба и смотрю на мать. Аккуратно кладу рядом с ней маленькую сумочку с дорожными принадлежностями. Дорога долгая, и они могут ей понадобиться. Какая она маленькая – эта сильная женщина, управлявшая моей жизнью… Похожа на ребенка в белом шелковом саване… такая беззащитная. Меня душат слезы, и я выбегаю на солнечный свет.

Вот и похороны Дитрих. Ни марширующих легионеров, ни бутоньерок с закодированным в цвете смыслом для давно отвергнутых любовников – «муж, который все знал», давно умер, и многие любовники тоже. Но ее гроб, накрытый французским флагом, стоит перед внушительным алтарем ее любимой церкви Мадлен, рядом выставлены многочисленные военные награды, и «продавщицы оплакивают Мадам» – вместе с тысячами других людей, пришедших отдать ей дань уважения.

Осталось выполнить последнее желание.

– Шёнеберг… там могила моей матери… Теперь, когда стены нет и Берлин снова стал нормальным, туда можно попасть… – Она умолкает, и вопрос повисает в воздухе.

– Мэсс, – говорю я, не подумав, – ты можешь туда вернуться. Мы наденем черный парик для маскировки, сядем в поезд… никто нас не узнает.

– НЕТ! Инвалидное кресло в поезде? Всю дорогу?.. А потом садиться в такси и вылезать из него, чтобы попасть на кладбище? Нет! Эти сукины дети найдут нас и сфотографируют… Нет, слишком поздно, ФИНИТА! – Но голос выдал ее; ей очень этого хотелось.

Теперь она в безопасности. Ни одна фотовспышка не проникнет в обитый свинцом гроб и не осветит ее лицо. Наконец она может вернуться домой.

Перед дальней дорогой трехцветное полотнище заменяют звездно-полосатым американским флагом. Это сделано специально для меня – эгоистическое желание показать всем миру, что Марлен Дитрих, несмотря на все ее романтические привязанности, была гражданкой США.

Гроб обвязали веревками, и звездно-полосатый флаг хлопает по бокам. Он ждет среди багажа живых, характерный силуэт на фоне заходящего солнца. Для меня он становится символом всех обернутых флагом гробов, которые одиноко стояли на бетонной полосе и ждали, когда их доставят домой. Ее тело поднимают в самолет, и я плачу.

Шёнеберг залит солнцем, не слишком частым гостем в этой стране. Идиллический сад, словно специально предназначенный для возвращения романтичной девушки. На ее могиле ландыши. Я преодолеваю несколько шагов, отделяющих мою мать от ее матери. Стою перед могилой бабушки, и меня душат слезы. Мне столько нужно ей сказать, а словами из детства все не объяснишь. Я хочу, чтобы она знала: я вернула ей ребенка, которого мне поручили много лет назад, чтобы она вновь любила его… и, может быть, даже простила за то, что она причиняла боль тем, кто в ней так нуждался.

Я шепчу: «Будь добра к ней. Ей нужна твоя доброта», – и плачу. Плачу по утраченной любви, которую не вернешь, а потом оставляю их, чтобы они вместе продолжили свой путь.

Иллюстрации

Луи Отто Дитрих с женой Йозефиной и младшей дочерью Марией Магдалиной. 1906 г.

Мария Магдалина Дитрих в возрасте 5 лет. 1906 г.

В школе, 1918 г. Дитрих – вторая справа в первом ряду. К 17 годам она уже придумала себе новое имя –