Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

он узнал мой номер? Он был очень мил. Сказал, что пишет книгу… а я сказала ему, что больше не могу читать, и мы поговорили… Чудесный человек!

Когда книга вышла и выяснилось, что в ней мистер Дуглас пересказал их телефонный разговор, я зашла в убежище матери и увидела, что она рвет его портрет с суперобложки его книги – а от ее взгляда могло бы скиснуть молоко!

– А, вот и ты! Этот сукин сын написал обо мне в своей грязной книге, и даже о моем Фернандо Ламасе упомянул на той же странице, что и о Рейгане. Как можно ставить в один ряд свечи и президента! Я послала ему телеграмму. Сказала этому ублюдку, что я о нем думаю!

Мой муж уже много лет знал, что живет с «бомбой» в голове, и эта бомба могла взорваться в любой момент – он перенес операцию на мозге, затем инсульт, но невероятное мужество и огромная воля помогали ему вести полноценную жизнь. В возрасте, когда мальчики выбирают подружку для выпускного бала в школе, мой младший сын столкнулся с угрозой рака, перенес серьезную операцию на легком, но смог вернуть себе жизнь и радость молодости. Моя свекровь прошла долгий и мучительный путь старческой деменции и угасания в нашем доме и так далее и так далее, как сказал бы Юл. И какой же вопрос мне задавали чаще всего? «Как твоя замечательная мать?» Она-то была здорова как лошадь, если не считать того, что сама с собой сделала!

Такой навязчивый интерес людей к знаменитостям – тяжелая ноша. Те, кому выпала судьба нести этот груз с рождения, платят высокую цену. Меньшую в том случае, если слава заслужена героизмом или великими интеллектуальными достижениями, но те из нас, кто не обладает такой привилегией и понимает, что объект поклонения не достоин канонизации – пока не осознают, что там, где речь идет о славе и сопутствующей ей власти, для справедливости нет места, – кричат о своей заурядности, но затем умолкают, понимая, что это бесполезно. Даже смерть не может ничего изменить.

Другие люди хоронят своих родителей, скорбят по тем или иным причинам, снова и снова пытаются разобраться в своих чувствах; забытое письмо, старая фотография, опустевшая комната – все это вызывает бурю эмоций, приглушить которые способно только время, пока они не исчезают навсегда.

Наших призраков не оставляют в покое. Они бродят по бесчисленным хвалебным книгам, фотографиям, телевизионным экранам, по гигантским экранам кинотеатров, многократно увеличенные – они не умирают. Вечно живые. От этого непрерывного воскрешения, от этого бессмертия невозможно скрыться – признаки преследуют нас, вторгаются в повседневную жизнь, словно живые люди. Они вас всюду найдут. В искусстве материализации Дитрих не было равных. Ищете рамку для фотографии в любой стране мира? Чье лицо будет смотреть на вас с образцов, выставленных на витрине? Одно из ее любимых мест – магазины сувенирных открыток, где она в разных обличьях присутствует на длинных полках или на свернутых в трубочку плакатах. Другая ипостась полтергейста – ее голос, пробивающийся сквозь мелодию «Жизнь в розовом цвете». Он встречает вас в лифтах, преследует в супермаркетах, аэропортах, универмагах, отражается от кафельной плитки роскошных дамских туалетов, летит за вами через холлы отелей в самых экзотических странах. А еще есть шляпа в стиле «Дитрих», костюм в стиле «Дитрих», туфли в стиле «Дитрих»… – образ «Дитрих». Ни один день не может быть полностью свободным от Марлен Дитрих. Как себя чувствуют люди, мать которых никому не известна? Наверное, прекрасно.

Когда я прихожу к ней, около десяти вечера, она оживляется и хочет «поболтать». Я знаю, что мне не позволено садиться на ее кровать, и поэтому подвигаю стул и устраиваюсь на нем. Она листает последний номер французского Vogue.

– Посмотри на это! Они уже не знают, что придумать! Уродство, уродство, уродство! Помнишь Тревиса? Чудесный человек, всегда умел слушать – у него были прекрасные идеи, но он в основном слушал. Мы могли всю ночь работать над одной деталью… того костюма для «Ревю». А та потрясающая шляпа! На нее мы потратили не один час! Но на первых его эскизах она была совсем другой!

– Из синего бархата, с горностаем.

– Да, да… синяя… не очень удачно, как для Джанет Макдональд, и поэтому я сделала ее темно-зеленой – то, что нужно! Помнишь платье с павлиньими перьями из «Шанхайского экспресса»? Как мы работали над ним и как Тревис наконец нашел подходящие перья? Они были прекрасны! Какая работа!.. А я придумала туфли – через много лет такие стала делать Шанель. Эта женщина была мошенницей! Изобрела один фасон, повторила тысячу раз – и ее называли «великим модельером»! Она была декоратором, а не модельером. Как Скиапарелли… которая гораздо лучше ее, но все равно декоратор. А перчатки – мы сделали белую подкладку для этих или для тех, что в «Желании»?

– Черная сумочка для платья с перьями была украшена белым орнаментом в стиле модерн, и ты использовала эту же идею для перчаток.

– Точно! Мы столько работали – как будто это имело какое-то значение. Никто не заметил, но мы думали, что все должно быть идеально – все. Теперь они одевают актеров во что угодно, и всем плевать… Столько работы, примерки…

Она отхлебывает холодный чай, ополаскивая им рот, прежде чем проглотить. Потом ощупывает языком десну.

– Ну вот, сломался еще один зуб – наверное, коронка? Вряд ли он живой… Я грызу твердые лимонные леденцы. Жаль, что у меня нет настоящих, тех кисленьких, что Папи всегда привозил мне в Зальцбург. Ах! Помнишь Зальцбург? Как мы скупали весь товар у Ланца?.. И те чудесные платья, как у альпийских крестьянок… интересно, где они все теперь… Как мы смеялись!

Она не замечает, что перешла на немецкий.

– Мы с Тами смеялись, а Папи нас ругал, говорил, что мы описаемся!.. Чудные времена… Помнишь корову – Папи купил ее, потому что я сказала ему, что мне нужен деревенский дом с настоящей коровой и красной геранью на окнах? Он все это купил!.. Другая жизнь… Мне нужен был австрийский деревенский дом с геранью и коровой… я такого никогда не видела – тогда я была так влюблена в Ярая! И он с этим мирился. Ты видела ту ужасную фотографию Гарбо в газете? Эти ублюдки… они ее подловили. Ты видела ее волосы? Уродство, просто уродство, такие длинные… и она такая старая! Ужас! Ей приходилось считать каждый кусок сахара, чтобы служанка не украла.