Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Авторитетом – вот кем стоило хотеть стать. В каждом кармане вот такая пачка наличных. В смысле, я таких знавал некоторых, потому что мой отец помогал вести литературное общество.

– Литературное общество?

– «Литературное общество Данте». Такой социальный клуб был. В смысле, он еще есть, но фактически умер, как и все тут вокруг. Его создали во время Депрессии – учить английскому приезжих из старой страны, хотя, когда я был мальчишкой, в основном там ребят вроде нас учили итальянскому. Ну, и еще бальные танцы, если можете себе представить. Серьезные авторитеты здесь регулярно бывали. И была комната в глубине, где они, понимаете, в карты играли. – Он через зеркало заднего вида посмотрел мне в глаза и прищурился в понимающей усмешке. – Вы меня поймите правильно: я об этом подумывал. Был момент, когда решил, что подходящая для меня жизнь – хорошие костюмы, красивые девушки. Но почти сразу понял, что я не из того теста сделан.

Мы въехали в центр. Кое-где посреди кварталов попадалась еще сильнее запущенная роскошь девятнадцатого века, особняки, воскрешающие Грецию или Рим, спорадические напоминания о давно ушедшей эпохе великого богатства, забитые и зажатые бездумными массивами новых городских строений – эклектика стилей и потертые фасады, украшенные объявлениями о сдаче в наем. Марк показал на мощные, неброские гранитные блоки и арки университета, на пестрые и резкие камни окружного суда, желтоватый известняк здания, которое Марк назвал «Электрическая». На миг здесь, в центре города, на фоне выгорающего предвечернего неба, будто написанного Дэвидом Хокни – груды серебристо-розовых пушистых облаков на васильковой синеве, – Скрэнтон вдруг предстал полностью нарисованным задником к современному ситкому «Офис», – что было моей единственной на тот момент с ним ассоциацией.

– Приехали, – объявил Марк, останавливаясь под навесом отеля.

Вышло чуть меньше семи долларов. Я покопался в бумажнике и протянул ему десятку. Марк взял ее в зубы, вытащив толстый ком долларовых бумажек из кармана рубашки, и стал отсчитывать сдачу.

– Не надо, – сказал я. – Оставьте себе.

Он глянул удивленно, челюсть отвисла – видимо, его изумила моя несоразмерная щедрость. Он решил, что у меня есть деньги, подумал я, когда таксист поблагодарил меня почтительным сдержанным кивком.

Решетка Мэри, или ночная работа

У себя в номере я два часа провел за ежедневными письменными занятиями, записывая подробно заметки за день, потом пошел в тайский ресторан ужинать. Этот ресторан представлял собой единственный живой фасад во всем квартале, и его кричащий каменно-бамбуковый интерьер пытался спорить с наружным запустением. В окно было видно, как на той стороне улицы валяется бездомный, над ним стоит коп и пытается его разбудить. Оказалось, что тот на самом деле мертв. Когда я шел после ужина домой, двое рабочих со «скорой» грузили его в машину с эмблемой – распятие на фоне горы.

В отеле я еще какое-то время писал заметки, глядя, как «Патриоты» разносят «Краснокожих», потом лег спать. Много лет подряд – и тогда еще, но уже не сейчас – я, как правило, клал блокнот на ночной столик так, чтобы легко было достать, а к указательному пальцу привязывал карандашик. Этой технике я научился от Мэри Морони, – наличие карандаша на пальце было сенсорным напоминанием, способом вспомнить собственные сны в те моменты замутнения или неясного еще пробуждения, – чтобы не заснуть тут же снова, но взять блокнот и записать все, что удастся вспомнить. Мэри этот прием почерпнула у одной слушательницы семинара Лакана в Париже, с которой она вместе училась семестр в Сорбонне в начале восьмидесятых. Запись собственных снов, сказала мне Мэри, когда мы заканчивали день просодического анализа «Листьев травы», помогала ей разобраться в бессознательном, хотя, как она сказала, использование этого термина она считает проблематичным: «Я знаю, это звучит глупо, когда я это говорю, сидя под собранием сочинений Фрейда. – Она оглянулась на ряд бежевых томов, выстроенных в нижнем углу громоздящегося над ней книжного шкафа. – Но, в общем, именно так всегда говорила мне Дженни (Дженни – это была ее девушка): “Если ты так не любишь Фрейда, зачем столько времени тратишь на его чтение?”»

– И зачем же?

– Начнем с того, что я не то чтобы не люблю Фрейда. Считаю ли я, что он очень во многом был не прав? Да. Особенно насчет женщин, хотя и не только. И уж в чем он был не прав, в том действительно был не прав. Был ли он властолюбив? Да. Был ли он мизогином и наркоманом? Да и возможно. Но ничто из этого не отменяет тот факт, что он был гением.

– И мне его тоже стоит прочесть?

– Несомненно. – Она повернулась на кресле и вытащила один из бежевых томов. – Они наверняка будут стоить больше, когда я умру, если суперобложки сохранить в хорошем состоянии, – сказала она, снимая супер с книжки. – Как я уже сказала, не все, что он говорит, верно. Но он на этом пути был первопроходцем. И при всех своих провалах углубился куда сильнее, чем большинству вообще доступно.

Она протянула мне через стол раздетую книжку: Том IV (1900) ТОЛКОВАНИЕ СНОВ.

– В детстве мне все время что-то снилось, – сказал я. – С хорошей движухой. А потом прекратилось, уже много лет снов не вижу.

– На самом деле видишь, ты просто их не помнишь.

И тут она показала мне прием с карандашиком.

Посоветовала, чтобы карандаш был коротким, так что в этот вечер я разломал новый «диксон № 2» и заточил обломанный конец, а потом примотал эту половинку к указательному пальцу скотчем. Это было похоже на самую идиотскую в мире самодельную шину. (К счастью, мой сосед в это время почти всегда ночевал у своей девушки). Но Мэри оказалась права. Трижды за эту первую ночь я просыпался с какими-то образами в голове, и привязанный карандаш давал достаточный стимул дотянуться до блокнота и начать писать. Поскольку писал я в темноте, прочесть наутро эти каракули было бы трудно, но это и не важно: сам процесс записи снов как-то фиксировал их в уме – катушка сна разматывалась, один вспомненный фрагмент тащил за собой другой, вытаскивал откуда-то забытый кусочек, вел к другому сну, о котором я даже не помнил, что он был, и вспоминал его лишь в процессе записи. Как будто во мне больше места, сказал я Мэри на следующей неделе, чем я вообще себе представлял.

По ее улыбке было ясно, что она меня вполне поняла.

Весь следующий месяц наш еженедельный час учебы был, в основном, заполнен разговорами о бессознательном. Причина, объяснила Мэри, почему она не любит этого слова, в том, что оно скорее затуманивает, чем проясняет. Есть ощущение предмета, который сопротивляется пониманию или формулированию, чего-то, что хочет остаться затемненным, чего-то, что Фрейд часто определяет под собственные цели. Она считает, что все это непродуктивно. И в то время как она не отстаивала никакого конкретного способа переопределить концепцию великого венского мыслителя, у нее были свои предпочтительные метафоры. Одна из них – словарь. Последнее издание Оксфордского словаря, которое вышло за три года до того, в 1989-м, содержало двести девяносто тысяч слов. Большинство людей знают не более двадцати тысяч, говорила Мэри. Знать половину этого количества – считается владеть языком бегло. Беглость подобна сознательной части разума: это ряд возможностей, содержащихся в словах, которые ты знаешь. А бессознательное, продолжала она аналогию, – это та масса слов, которой ты