Читать книгу - "Царь. Книга 1 - Никита Хорошев"

упадка, а лишь материю в её первозданном виде. Потускневшая позолота на затейливой резьбе мебели была для меня теперь не более чем мягким, ковким металлом, который можно переплавить. Балдахин, истёртый и пыльный, — лишь тканью, годной на бинты или фитили. Даже серый, скорбный камень стен виделся не символом уныния, а всего лишь сырьём, заготовкой, из которой можно вытесать как надгробие, так и ступени для нового крыльца. Всё вокруг стало лишь ресурсом. Инструментом для достижения цели, и никак иначе.

В самом центре спальни, неподвижный, как гранитное надгробие на свежей могиле, стоял Шигона. Он не смотрел на меня, нет; его взгляд, тяжёлый, как свинцовый груз, был прикован к вытертым узорам персидского ковра, словно он пытался прочесть в их путаной вязи ответ на какой-то невысказанный, мучительный вопрос. В его сутулой, окаменевшей спине, в том, как тяжело и неестественно лежали огромные руки, сцепленные за спиной в замок, читалось нечто неизмеримо большее, чем просто скорбь по покойной государыне. Там было смятение. Полная, оглушающая растерянность человека, чья простая, ясная, выверенная до миллиметра картина мира только что разлетелась на тысячи острых, режущих осколков, и он, босой, стоял посреди этого хаоса, не зная, куда сделать следующий шаг. Он услышал, как я вышел, как тихо скрипнула под моей босой ногой половица, но не обернулся, не двинулся с места. Он давал мне время, давал пространство, словно боялся неосторожным движением спугнуть того диковинного, хищного зверя, которым я ему, должно быть, сейчас казался.

На низком переносном столе из тёмного морёного дуба, который слуги, очевидно, внесли, пока я был в молельне, стоял завтрак. Завтрак, поражавший не скудостью, а своим нарочитым, показным, почти кричащим изобилием. Шигона, вопреки моим ожиданиям, не просто выполнил приказ — он его превзошёл, словно силясь этим демонстративным усердием загладить и собственную растерянность, и весь тот ужас, что обрушился на мои детские плечи. Стол, казалось, гнулся под тяжестью яств, и всё, до последней крошки, было строго, безукоризненно постным.

В центре, на огромном серебряном блюде, возле которого мог бы поместиться и я сам целиком, покоилась исполинская, запечённая до золотистого хруста стерлядь, чьё тело было усеяно кружочками солёных лимонов, похожих на тусклые, выцветшие монеты. Рядом, в глубокой глиняной миске, источала густой, дурманящий аромат грибная похлёбка, в которой плавали целые шляпки белых, упругих, как хрящи, грибов. Гора румяных, пышущих жаром пирогов с капустой и вязигой громоздилась на деревянной доске, а по соседству с ними в маленьких плошках белели солёные грузди под рубленым луком и льняным маслом, алела икряная калья, и темнела пареная репа, щедро политая мёдом. И конечно, целый каравай белого хлеба и пузатый кувшин со сбитнем, густым и пряным.

Странно. Это изобилие совершенно не вязалось с тем, что я помнил. Не из обрывков памяти этого тела — из сухих, бесстрастных строк историков, прочитанных вечность назад, в другой жизни. Жалобы уже взрослого Ивана на то, как их с братом Юрием в детстве держали в чёрном теле, морили голодом, порой забывая покормить. И тут было два варианта. Либо он, будущий Грозный, уже тогда, в свои зрелые годы, искусно играл на публику, создавая образ мученика на троне, чтобы противопоставить себя угнетателям боярам. Либо… либо псы-бояре ещё не вошли во вкус безграничной власти. Не укрепились в седле настолько, чтобы пренебрегать даже видимостью приличий. Они ещё боятся. Опасаются друг друга, опасаются гнева народного, если станет известно, что сирот на престоле держат впроголодь. Этот стол — не забота. Это их страх. Их слабость, задрапированная в показное усердие. Настоящий голод и унижение придут позже, когда они передерутся между собой, освоятся и поймут, что я — лишь бесправная кукла. И это знание было куда важнее, чем любая еда.

— Государь… — начал было Шигона, медленно, с видимым усилием повернув ко мне своё измождённое, словно высеченное из серого камня, постаревшее за одну ночь лицо. Его голос был хриплым, надтреснутым, словно он всю ночь кричал в подушку или, наоборот, молчал так напряжённо, что сорвал связки.

Я остановил его одним движением руки. Короткий, властный, почти небрежный жест, который он, к моему внутреннему удовлетворению, понял без единого слова. Не сейчас. Разговоры потом. Все разговоры — потом. Сейчас — дело. Сейчас нужно было подготовиться, чтобы это тело выдержало запланированную мною нагрузку. Я подошёл к столику и, не садясь, игнорируя предложенный резной стул, взял в руки каравай. Хлеб был ещё тёплым, он дышал, он был живым. Я разломил его пополам. Громкий, сочный, жизнеутверждающий хруст поджаристой корки прозвучал в мёртвой, звенящей тишине спальни почти непристойно, как гимн жизни посреди царства смерти. Я впился зубами в пористый, упругий, пахнущий печью и дымом мякиш и начал есть. Быстро, жадно, почти не жуя, отрывая кусок за куском и запивая его горячим, пряным, обжигающим горло сбитнем прямо из тяжёлого медного кувшина, который я с трудом поднял двумя руками. Я не чувствовал вкуса. Мой мозг, работавший сейчас как холодная, бездушная счётная машина, равнодушно фиксировал лишь калории, белки, углеводы — топливо, которое должно было дать этому маленькому, ослабевшему, дрожащему от холода и нервного напряжения телу силы продержаться и не сломаться. Потому что я знал: это последняя нормальная, сытная еда, которую я увижу в ближайшие дни, а то и недели.

Шигона смотрел на меня, не отрываясь. Смотрел, как я, семилетний мальчик, Великий князь всея Руси, с волчьей, недетской жадностью давлюсь хлебом, рыбой и пирогами, запивая всё это обжигающим, горячим напитком. В его глазах я видел уже не просто растерянность или смятение. Там, в глубине его усталых зрачков, зарождалось нечто новое — почти суеверная, пугающая его самого смесь страха, недоверия и… уважения. Он видел перед собой не сломленного горем, скорбящего ребёнка, а какое-то иное, непонятное ему существо, которое перед лицом надвигающейся катастрофы не плачет, не бьётся в истерике, а хладнокровно, методично и страшно готовится к долгой, изнурительной осаде.

Мне хватило четверти часа, чтобы на столе не осталось ни единой крошки. С механической, почти бездумной методичностью я зачистил все блюда, выскреб пальцами остатки соуса с тарелок, подобрал рассыпавшиеся по подносу зёрна и отправил их в рот.

Не потому, что был голоден, наоборот — желудок, не знавший такого обилия пищи, уже свело тяжёлым, ноющим комком, — но потому, что так было надо. Это был мой военный запас, моя цитадель, и ничто не должно было пропасть даром. Лишь осушив кувшин до последней капли и убедившись, что брать больше нечего, я решительно отошёл от стола. Первый этап подготовки был завершён.

Рядом