Читать книгу - "Царь. Книга 1 - Никита Хорошев"

кто ждал момента, когда можно будет взять реванш за годы молчания и терпения при Елене и её любовнике.

Они пойдут за ним без колебаний.

Потому что он — первый боярин Государевой думы, старший по роду и по положению. Потому что его род Шуйских древнее Глинских в десять раз, да и подревнее Калитичей. Потому что он был назван в духовной грамоте покойного князя первым среди опекунов, не случайно, а по праву. Потому что он помнит, как покойный Великий князь Василий, уже на смертном одре, бледный и слабый, схватил его за рукав и говорил хриплым голосом: «Береги мальца, Василий. Береги его и брата его, пока не возмужают. Не дай боярам разодрать государство на куски, не дай церковникам захватить власть светскую. Ты — голова всем. Ты — первый. На тебе ответственность перед Богом и людьми.»

И он, Василий Васильевич, выполнит наказ покойного князя, слово в слово. Даже если не все слова покойного он помнит в точности.

Но сначала нужно убрать с дороги тех, кто встанет на пути, кто помешает, кто попытается сохранить старые порядки.

Князь вернулся к столу тяжёлой походкой, достал из ларца чистый лист хорошей бумаги, обмакнул гусиное перо в чернильницу.

И начал писать размашистым почерком, которым писал всегда — уверенным, чётким.

Василий Васильевич писал быстро, уверенно, без помарок и исправлений. Рука не дрожала и буквы ложились ровно, чётко, одна к одной. Он знал, что делает, каждое слово было выверено. Он готовился к этому моменту пять долгих лет. Пять лет молчания и терпения, пять лет унижений и ожидания, пять лет, когда приходилось кланяться литовской выскочке и её любовнику.

И вот час пришёл наконец.

Он запечатал письма одно за другим своей печатью — княжеской, родовой, тяжёлой, вышел из избы во двор. Во дворе было шумно — служилые люди негромко переговаривались, кто-то смеялся у конюшни, кто-то ругался, споря о чём-то своём. Князь кликнул к себе гонца — молодого парня, быстрого на ногу, проверенного в деле, из верных.

— Разнеси эти письма немедленно, — сказал он, протягивая запечатанные свитки.

Гонец молча кивнул, не говоря ни слова, взял письма, взглянув на адресаты, торопливо сунул их за пазуху и побежал к воротам — быстрой, ровной рысцой, не оглядываясь.

Василий Васильевич проводил его взглядом, пока тот не скрылся за углом терема и лишь тогда повернулся и медленно пошёл через двор к своему дому — не спеша, размеренно, тяжело, как и подобает первому боярину Владимирского княжества. Шаги его были неторопливы, осанка прямая, непреклонная.

Всё идёт по плану, который вызревал долгих пять лет. Пять лет ожидания — и вот наконец всё началось. Каждый шаг рассчитан заранее, каждый камень точно выложен, один за другим.

Елена мертва — первый камень упал, и упал тихо, без лишнего шума.

Овчина будет схвачен сегодня ночью — второй камень. Любовник литовской выскочки, её верный пёс, её опора и защита, падёт первым из живых, и падёт жестоко.

Челяднина, будет пострижена в монахини, отстранена от мальчика, отодвинута в сторону, лишена влияния, а вместе с ней и ведьма Якшич потеряет свои позиции рядом с мальцом— третий камень.

Даниил, митрополит, будет смещён через месяц-другой, когда придёт черёд — четвёртый камень.

Тучкова лишим всего и отправим в глушь, доживать свои дни в дали от трона — пятый камень.

А мальчик, Иван Васильевич, будет окружён теми, кто выполнит наказ покойного князя Василия. Будет окружён боярами законными, опекунами по духовной грамоте, людьми родовитыми, настоящими. Будет окружён им, Василием Васильевичем Шуйским, и теми, кого он сам выберет — верными, своими.

Прозвище у него было с молодости — Немой. Дали ему это прозвище не за глухоту и не за слабость, а за то, что говорил он мало — только тогда, когда было что сказать, и только по делу. За то, что слушал много, терпеливо и внимательно, запоминая каждое слово, каждую оговорку, каждый вздох. За то, что долго думал, взвешивал каждый шаг на невидимых весах, но действовал быстро и решительно, когда приходило время действовать.

И вот сейчас пришло время. Наконец пришло.

Он едва заметно усмехнулся — морщины углубились на тяжёлом, властном лице, залегли глубже вокруг рта и глаз.

Пора было готовиться к похоронам и вытаскивать мальчишку на люди, иначе народ может неправильно понять его отсутствие. Литовская дева мертва, сгнила, готовится уйти в землю.

Да будет воля Божья.

И воля бояр.

Глава 10

Бесконечные часы, проведённые в тишине молельни, наконец принесли свои плоды. Я не искал здесь божественного откровения или прощения — я выковывал оружие из самого себя, терпеливо усмиряя внутренний хаос и подчиняя его единой, холодной воле. Постепенно, мучительно медленно, буря эмоций и страхов, грозившая разорвать меня на части, стихла, уступив место собранной, звенящей пустоте.

Я чувствовал, как эта новообретённая сила наливается тяжестью в груди, как каждый нерв, каждая мысль отныне настроены в унисон, подобно струнам совершенного инструмента. Этого было довольно. Этой выверенной до последнего предела власти над собой было вполне достаточно для того, что я намеревался свершить. И тогда, осознав, что дальнейшее промедление бессмысленно, я прервал своё уединение, готовый встретить то, что ждало меня снаружи.

Дверь молельни отворилась абсолютно беззвучно, будто в пустоту, выпуская меня из своего тихого, пахнущего вечностью и сухим деревом плена обратно в спальню, в реальность, от которой я так отчаянно пытался укрыться ещё вчера. Здесь, за эти короткие, но показавшийся мне вечностью сутки, всё изменилось. Сквозь мутное слюдяное окно пробивался не робкий, предрассветный, а полноценный, уверенный в своём праве утренний свет — серый, безрадостный, словно разбавленное водой молоко. Он не приносил с собой ни тепла, ни надежды; напротив, он с безжалостной, почти хирургической точностью обнажал всё убожество и запустение, в котором я оказался. Он выхватывал из полумрака и делал постыдно видимой каждую пылинку, осевшую на затейливой резьбе мебели, каждую трещинку на выцветших, поблекших красках настенных росписей, где сказочные птицы Сирины с печальными женскими лицами, казалось, плакали уже не краской, а самой настоящей, горькой пылью.

От той первоначальной, зыбкой эйфории, что затопила меня на краткий миг после пробуждения, вырвав из липких объятий кошмара чужих жизней, не осталось и тени. Она схлынула, унесённая словно тонкий ледок с поверхности весенней лужи, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустоту. Всё то, что ещё вчера, могло бы показаться мне изысканно-прекрасным или уродливо-отталкивающим, теперь лишилось всякого цвета, вкуса и значения, превратившись в плоский, двухмерный чертёж мира, лишённого души.

Мой новый взгляд, острый и бесстрастный, как игла гравёра, препарировал реальность, сдирая с неё привычные покровы смысла и ценности. Я обводил им комнату, но не видел более ни роскоши, ни