Читать книгу - "Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон"

и способны к фотосинтезу. Подобным образом, некоторые анаэробные бактерии спрятаны в одноклеточных организмах, которые эволюционировали по-разному, и теперь они есть в каждой клетке вашего тела. Их называют митохондриями, и именно благодаря им вы можете прочитать это: они дают вам энергию. Ваши глаза скользят по этой странице благодаря сверхспособности бактерий.

Вы не можете быть формой жизни, если у вас нет этого призрачного двойника, этой мутирующей тени. Быть живым – значит быть сверхъестественным.

Вид – не индивид. Я могу разбить его на члены, и у него есть будущие и прошлые версии. Но он не индивидуален в гораздо более глубоком, структурном смысле. Вид не индивидуален, потому что его нельзя считать «одним»: вид преследует его X-вид, чтобы вообще существовать. В этом смысле вид абсолютно уникален – потому что его «один-плюс-X» качество непостижимо, потому что мутация происходит не «для» чего-либо, потому что она непредсказуема в некоем сильном смысле. Существует очевидная разница между индивидуальностью и уникальностью. Просто спросите стандартный газон перед домом, классическое американское выражение индивидуализма; а затем проконсультируйтесь с газоном, покрытым психоделическими распятиями и «аутсайдерским» искусством, выражением уникальности, которое часто незаконно.

Это глубокий путь, в котором понятие человеческого рода не предполагает помещение существ в готовые коробки. Дело не только в том, что прямо сейчас моя человеческая идентичность выскабливается некоторым будущим существованием в качестве постчеловека. Все, что мы делаем в этом случае, это просто заменяем метафизику отдельных самоидентичных людей на метафизику самоидентичного потока материи или жизни, из которых я и моя будущая мутантная версия – лишь примеры. Чистый результат проблемы овеществления видов – нулевой.

На самом деле суть в том, что прямо сейчас, в этот самый момент, мое существование уже навсегда загорожено моим X-существованием в качестве условия возможности моего существования вообще. Это не значит, что лягушки, люди и цианобактерии на самом деле нереальны, в то время как некий основной поток «жизни» реален. Есть лягушки, и они не осьминоги; они несводимы. Но лягушки существуют только при условии, что у каждой из них в качестве тени есть ее X-лягушечий двойник. Монотеистическая концепция души и тела – это способ одомашнить эту жуть, привязав ее к немигрирующей иерархической социальной структуре. Душа прекрасно помещается в теле, и она не тело. X-лягушка беспокойно витает вокруг лягушки, и она является лягушкой и не является ей одновременно. Как замечает Фрейд в своем эссе о жутком, понятие души заслоняется понятием призрака[91]. Экологическое сознание пропитано ничто, переливанием или мерцанием, игрой теней присутствия и отсутствия, переплетенных между собой. На что это похоже в каждый конкретный момент?

Время тоже не то. Из-за того, о чем я только что говорил, само время – это не линия, состоящая из отдельных материализованных точек, а пугающий сдвиг, который преследует себя, немного обгоняя или отставая от себя, волнообразная игра света и тени в воде пруда, отражаемая на внутренней стороне солнечных часов поздним летним днем, вибрирующая неподвижность, далекая от статичности. Настоящее преследуется X-настоящим. Я называю это многообразием настоящего и «сейчасностью» (nowness) X-настоящего, сдвиг, область, населенная призраками, подобная испаряющемуся туману, область, которую нельзя привязать к определенному временному интервалу.

Сейчасность – это динамическая связь между прошлым и будущим. В соответствии с призрачной логикой, которую я обрисовал, настоящее не является настоящим! Его не существует, по крайней мере в таком виде. Убеждение, что животные выше или ниже людей, поскольку они живут в бесконечном настоящем, не соответствует действительности, потому что ни одно существо не живет в настоящем. Вот что не так со второй ногой родового существа Маркса, с ногой, стоящей в антропоцентризме. Кроме того, прошлое и будущее суть артефакты структуры сущностей как таковых, и их нельзя найти нигде вне этих структур. Форма вещи, ее явление – это прошлое. Мое лицо – карта всего, что случилось с моим лицом. Улей – это история о том, что произошло, когда пчелы выделили некоторое количество воска. Вокруг явления существует контекстуальная пропасть: мы решительно не можем провести черту там, где заканчивается лицо и начинается его объяснительный контекст: все те случившиеся вещи, которые придали ему именно этот вид. Это подводит основания для «кошмарного» качества прошлых состояний человечества, которые давят на нас: груз «традиций всех мертвых поколений» может оказаться бесконечным[92].

С другой стороны, сущность вещи, ее бытие – это будущее. Сущности не полностью увязли, подобно алгоритмам, в гравитационном притяжении прошлого. В них есть и непринужденность: легкость футуральности. Будущее – это еще и бездна. Что будет дальше с моим лицом? Я не уверен, не только потому, что трудно предсказать хоть какой-то отрезок в измеримом будущем, но и по более глубокой причине, что измеримое будущее зависит от бесконечной (неисчислимой) футуральности, изымаемости вещи, поэтому независимо от используемого мной режима доступа (размышление-о, нанесение-крема-на, съемка-селфи) мое лицо стекает как жидкость. Единственное место, которое наша ультраутилитарная культура оцепила как зону, где подобные вещи едва терпимы, зовется искусством. Но на самом деле все ведет себя так. Все подобно железнодорожному переезду, где прошлое и будущее наезжают друг на друга, не соприкасаясь между собой.

Мы будем часто возвращаться к этой идее: явление – это прошлое; бытие – будущее; сейчасность – это относительное движение будущего поверх прошлого, не касание. Вещь – это соединение двух глубинных движений. Солидарность – шум, который симбиотическое реальное создает в своей витающей призрачной сейчасности, обусловленной прошлым (иначе называемым травмой), но открытой для будущего. Творчество и наслаждение суть «недееспособное», неисправное относительное движение между прошлым и будущим, явлением и бытием.

X-существование случается в симбиотическом реальном, потому что онтологическая структура вещи позволяет это. Существовать – значит X-существовать. Вы не можете считаться одним. Но вас также нельзя считать двумя. Ваш призрачный двойник – это ваш призрачный двойник, а не какой-то лягушки. Но он не подходит (proper) вам. На самом деле он крайне неприличен (improper); он нарушает все понятия собственности (property) и приличия (propriety). Для рыбы неприлично дышать воздухом. Многообразие видов и X-видов фрактально; оно лежит где-то между единицей и двойкой, и логика этой промежуточной области должна быть модальной: она должна нарушать строгие версии закона исключенного третьего, чтобы вещи могли быть как бы истинными, своего рода реальными, слегка ошибочными. Как будто каждое изъявительное предложение попадает в тень своего сослагательного двойника, предложения в режиме «возможного». Предложение открыто. Оно не ничто и не именно то. Значение как таковое – это его призрачная тень. Кто знает, что на самом деле говорится в стихотворении? Но это стихотворение –