Читать книгу - "Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон"

так что они в этом смысле тоже призрачны – они еще не все появились, эти следы существ. Это создает научную проблему. Необходимость найти закономерности в данных для доказательства того, что массовое вымирание происходит, заставляет ученых использовать язык призрачности. Призрачность сама по себе является сигналом и имеет эмпирическую сигнатуру, вроде эктоплазмы, в форме «редкости видов»: всего лишь несколько рыб какого-то вида, плавающих под водой по какой-то причине, как ни странно, всего несколько[87]. Это все равно что смотреть на картину де Кирико «Меланхолия и тайна улицы»: девушка, уменьшенная до силуэта, катит обруч по пустой улице, простирающейся вдаль. Тут тихо, слишком тихо, но неспокойно. Проще взглянуть на кусочки породы, образцы грунта, возраст которых исчисляется миллионами лет, геологические пласты, которые сообщают вам об этих недостатках, удобно заостренных, компактных и укороченных, чем обнаружить происходящее в настоящий момент событие шестого массового вымирания. Они безукоризненно наличны, как сказал бы Хайдеггер, их несоответствия просто выходят за пределы геологической структуры. Остальные пять крупных массовых вымираний vorhanden. Но нынешнее Хайдеггер назвал бы подручным, zuhanden, потому что оно – часть нашего человеческого мира, наших проектов, таких как полет на самолете.

Более того, конкретный проект агрологистики – это как раз отсечение человеческих и нечеловеческих связей, которое позволяет человеку столкнуться с, казалось бы, гладко функционирующим миром, – даже сам Хайдеггер считает, что это гладкое функционирование само по себе гладко функционирует. Изолированное от других существ, понятие мира становится плотно запаянным в вакуумную упаковку. Объектно ориентированная онтология пытается продвинуться на один уровень глубже в хайдеггеровской мысли, в область сущностей, которые вообще никогда не исчерпываются доступом; не то чтобы они вечны, но они таинственны, открыты или в некотором смысле невыразимы. Это должно означать, что миры никогда не могут быть гладкими, потому что они всегда подразумевают разрыв между реальностью сущности, производящей доступ, с одной стороны, и симбиотическим реальным – с другой.

Гладко функционирующий человеческий мир сейчас дает сбой именно из-за этого разрыва между нашим миром с его антропоцентрическими режимами доступа и действительной реальностью. И – в этом жуткая часть – вот они мы, вплетены в коралловый риф реальных сущностей под гладко скользящей подводной лодкой человеческой цивилизации – мы одна из тех невыразимых сущностей! Мы, как человеческий род, – не как в какой-то расистской или спесишистской фантазии, которая нарочно придумана, чтобы убедить нас в том, что мы можем указать на то, что такое человеческое существо, в смысле различения человека и нечеловеческого или нечеловечного неким жестким способом. Человеческое родовое существо просачивается в человеческое сознание. Мы – астероид, другими словами, причина призрачности, о которой я говорю, состоит именно в разрыве между человеческим миром и человеческим видом. Также стоит упомянуть, что до сих пор производственно-экономические отношения между людьми, отношения, основанные на собственности (частной или государственной), оказывали астероидоподобное воздействие на Землю.

Наш мир сейчас сбоит достаточно, чтобы мы могли разглядеть более темные, более странные, зловещие сбои, которые могут быть присущи функционированию как таковому. Призрачность – это сбой этого функционирования, не просто видимость, а именно звук вымирания, едва различимый за шумом автомобилей, его невероятная слабость – ужасающий признак его колоссальной мощи. И гуманитарии, искусствоведы, литературоведы, музыковеды, философы, историки – мы знаем это! Мы знаем, что это такое. Мы изучали это годами, именно это.

Чтобы заниматься спекулятивным реализмом или экологической критикой, не нужно прыгать в какую-то совершенно другую область с совершенно другим терминологическим аппаратом. Можно использовать то, что у вас есть. Вам просто нужно ослабить ту антропоцентрическую систему координат, даже не обязательно полностью, точно так же, как не обязательно полностью извлекать боровые стержни из ядерного реактора, чтобы произошло что-то интересное. Вам просто нужно допустить, чтобы произошел небольшой взрыв, который мы пытались сдерживать, взрыв, который мы пытались сдерживать около двух столетий, столько же, сколько сжигается ископаемое топливо в промышленных масштабах. Все началось с парового двигателя, машины общего назначения, которую Маркс назвал важнейшим компонентом промышленного капитализма, а Пауль Крутцен – триггером того, что сейчас именуется антропоценом[88].

Для гуманитариев действительно не должно быть ничего удивительного в том, что для того, чтобы на правильном онтологическом уровне увидеть закономерности в данных о сущностях, таких как вымирание, нужно посмотреть на самих призраков, как при изучении поэзии: процессы, действующие на вас, читатель, скрываются в простом образе мерцания языка. Нормальные, старые новые левые гуманитарии всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме вашего антропоцентризма! Заходите, вода прекрасная, то есть холодная и темная, таинственная и пугающая.

Призрачность стала инструментом, с помощью которого можно найти закономерность. Пинчелли Халл называет призрачность сигналом массового вымирания: «Исследователи отмечают, что современный океан полон экологических „призраков“ – видов, которые сейчас настолько редки, что больше не выполняют те экологические функции, которые они выполняли раньше, когда были более многочисленными. Ученые объясняют, что сама по себе редкость видов, а не их исчезновение, может привести к каскаду изменений в экосистемах задолго до исчезновения видов». Или: «Экологические призраки океанов прошлого уже плавают в пустых морях»[89].

Призрачность – это не просто беспомощное эстетическое вспыхивание в придачу к механическим ударам безвкусных пирогов реальности. Призрачность – это очень точная онтологическая категория, а не просто туман, который делает невозможным что-либо метафизическое.

Дарвин утверждает, что на каждом этапе эволюции происходит мутация. Вещи не развиваются телеологически. Мутация ДНК происходит случайно в зависимости от текущей потребности. Мы знаем это. Но можем ли мы вообразить это, как мог бы сказать Шелли? Что это на самом деле значит?

Это значит что-то совершенно удивительное.

Остановите ленту эволюции в любом месте, и вы найдете вид, у которого есть какая-то X-способность. Скажем, рыба, которая может выпрыгнуть из воды и, хватая ртом воздух, выжить в течение более длительного периода времени, чем несколько секунд. Кажется, в этом эксцентричном поведении нет смысла. Некоторым рыбам это может показаться возмутительным, даже оскорбительным. Возможно, эта рыба опасна. Возможно, ее нужно изолировать или посадить на таблетки для ее же блага: она ведь может причинить себе вред. Эта рыба действительно опасна: онтологически опасна. Опасна для рыб, которые думают, что на них написано «Я именно эта рыба».

Точно так же, как Иригарэ говорит о сексуальности, вид не единичен, и он не двойственен[90]. Вид скрывается за видом X. Попугаи и X-попугаи. Мужчины и X-мужчины. Женщины и X-женщины. Дубы и X-дубы. Цианобактерии и Х-цианобактерии, которые обладают особой способностью жить внутри других одноклеточных организмов: эти Х-цианобактерии называются хлоропластами, и именно поэтому растения зеленые