Читать книгу - "Страх над Невой. Убийцы Санкт-Петербурга второй половины XIX века – начала XX века - Иван Дмитриевич Путилин"

class="p1">Приметы же Иванова, кроме синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел. По их описаниям, это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, с черненькими усиками и большим носом.

Положим, с такими приметами в течение часа можно встретить полсотни людей, но знакомство с Коноваловым и брюки уже давали прямые указания.

Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором я уже упоминал в «Душителях». Объяснив ему все, что он должен делать, я 20-го числа к 9 часам утра уже был в тюремном замке.

Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в коморке за окошком.

Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно с бельем.

Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему немного денег (его заработок), паспорт и отпустил. Тот небрежно кивнул ему, надел картуз и вышел.

Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне:

— Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме Дероберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказал.

Я поблагодарил его, поспешно вышел и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону улицы, и я стал прикуривать у него папиросу.

Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.

— Не упускай его ни на минуту! — сказал я Ицке, указав на Коновалова, и спокойно пошел по своим делам.

На другой день Ицка явился ко мне сияющим.

— Ну что? — быстро спросил его я.

— Я все сделал. Они вместе и в том доме.

— Дероберти?

— Да, да!

— Сразу и встретились?

— Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня!

И он начал рассказывать:

— Как он пошел, я за ним, а он, с длинными ногами, идет так скоро, як конь. Я за ним. Он в самый двор Никольского рынка. Я за ним, но по лестнице идти побоялся. Вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал уж, что он прочь убежал, а он и идет. Идет с каким-то евреем. Потом я узнал: Соломон Пинкус, старыми вещами торгует… Вышли они, и Пинкус ему что-то говорит и рукой машет. Я совсем близко подошел и хотел послушать, но тут они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: «Так смотри же!», а тот: «Знаю!» — и разошлись…

Я нетерпеливо перебил словоохотливого Ицку:

— Ты мне про Иванова говори! Видел его?

— Ну а как же! — обиделся Ицка.

— Так про это и рассказывай!

Ицка сделал недовольное лицо и торопливо передал результаты своих наблюдений: Коновалов пошел в портерную на Фонтанке у Подьяческой и там встретился с Ивановым, который его поджидал.

По описаниям внешности и опять тех же брюк это был, несомненно, Иванов.

Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которая велась на воровском жаргоне. Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли, по дороге заходили еще в кабаки и пивные и пошли, наконец, в дом Дероберти, где находятся и сейчас.

— Ну а если их уже нет? — спросил я.

— Тогда они придут туда снова, — спокойно ответил Ицка.

Я молча согласился с ним и стал торопливо одеваться.

— Ваше благородие, если бы вы дозволили выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.

Я отказался.

— И грабежа бы не было.

— Его и так не будет, если мы Иванова арестуем.

Ицка грустно вздохнул и поплелся за мною.

Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава выделить мне на помощь двух молодцов. Он тотчас позвал двух здоровенных хожалых. Я приказал им переодеться в штатское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.

На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом Дероберти. Это был притон, едва ли не почище Вяземского дома. Здесь было десятка два тесных квартир, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые. Здесь содержатели квартир занимались скупкой краденого, дворники — укрывательством, и (стыдно сказать) местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи.

К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичь. Часа два я бродил без толку, пока, наконец, он не вышел на улицу. Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который шел позади его.

Узнав его, я зашел ему за спину и окликнул:

— Иванов!

Он быстро обернулся.

— Ну, тебя-то мне и надо, — сказал я, подавая знак своим молодцам.

Спустя 15 минут он уже был доставлен в часть, где я с приставом снял с него первый допрос. Сначала он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего отказывался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал, наконец, чистосердечное признание.

Все мои предположения оказались совершенно правильными.

В ночь с 12 на 13 июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобрав забор. За ним погнались, но он успел спрятаться, а на заре двинулся в путь. Близ дороги он увидел чухонца, который сидел на камне и курил трубку. Он подошел к чухонцу и попросил у него покурить, тот радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату пришла мысль убить его. Он поднял топор, лежавший подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза. Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и 50 копеек, сволок его в сторонку и зашагал дальше. Не доходя до заставы, он увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Тогда он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руку здоровый камень и влез в окошко. Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свою солдатскую шинель.

После этого он указал место, где продал вещи Х-ра.

— И вещи-то дрянь, — окончил он признание. — Всего двенадцать рублей выручил.

Я разыскал все вещи и представил их немцам, сказав, что прекрасные его брюки на самом воре.

— Ничего, —