Читать книгу - "Страх над Невой. Убийцы Санкт-Петербурга второй половины XIX века – начала XX века - Иван Дмитриевич Путилин"

правой руке от театра, что я и исполнил. Выйдя из упомянутой лавки, я встретил стоящего у кабака неизвестного мне точильщика, у которого за поясом было до десяти штук ножей. Тут мне пришла мысль зарезать Николая Богданова, чтобы достать денег для уплаты оброка, которого числится на мне более 30 рублей, а также и на дорогу в деревню.

С этою целью я купил у этого точильщика за 10 или 15 копеек, теперь точно цены не припомню, простой нож с деревянным простым черенком величиною вершков в пять и вернулся к Богданову. Вернувшись, я с ним выпил сороковку, и мы съели половину пирога, а другую оставили. Богданов положил ее на полку под кухонным столом.

Затем он пригласил меня лечь спать, и мы легли вместе в спальне на его кровать. Богданов был раздет, но в сапогах, я тоже снял сюртук, но брюк и сапог не снял, хотя Богданов и говорил мне, чтобы я снял брюки, но купленный мною нож был у меня в правом кармане брюк, и я отказался.

Лег я на краю кровати, и в скором времени, когда Николай лежал вверх лицом, закрыв глаза, я повернулся к нему на левый бок и вынул из кармана нож; затем, вскочив с кровати, я быстро нанес Богданову удар ножом по шее. Он вскочил с кровати, а я в страхе выбежал на кухню, куда за мною прибежал из спальни и Богданов, таща с собою на ногах одеяло и путаясь в нем. Вбежав в кухню, он тотчас упал всем телом на стол, что около окна; я его оттолкнул, и он упал тогда на пол в противоположную сторону от дверей, выходящих на черную лестницу. Тут я уже снова нанес ему второй удар ножом по шее, но спереди или сзади — не помню.

После этого я вошел в его комнату, где со стенки снял три сюртука, жилетку, взял с комода серебряные закрытые часы на черном круглом шнурке, открыл затем один ящик в комоде, в котором лежали папиросы, и взял две штуки и пять платков: три белые, один с желтою, а другой с розовыми каймами. Все три сюртука я надел на себя в столовой, а часы и платки положил в карманы.

Когда я захватил вышеупомянутые вещи и проходил из комнаты Богданова в столовую, то Богданов был уже не между столом у окна и плитой, а между плитой и раковиной, головой к последней, и при виде меня чуть-чуть как будто приподнялся, но сейчас же опять лег и перекрестился.

Нож я положил в раковину сейчас же по нанесении Богданову второго удара. Потом я умылся, но чем утирался, не помню, кажется, тут же в кухне было полотенце.

В комнате же Николая вместе с сюртуками я захватил и пальто его на вате, обшитое плюшем на рукавах и с плюшевым воротником. Свой сюртук я также взял вместе с упомянутыми вещами и принес все это в столовую. Одевшись в столовой в сюртуки и упомянутое пальто, я зашел в кабинет и там, открыв шкаф, стоящий недалеко от письменного стола у стены, по правой стороне от входа в кабинет из коридора, взял из ящика серебряные открытые часы маленькие, без цепочки, и несколько каких-то с костяными белыми ручками штучек и положил все это в карман пальто. Отсюда я прошел на кухню и хотел выйти по черной лестнице, но побоялся, чтобы кто-либо не встретился, а потому и вернулся в комнаты, чтобы выйти по парадной лестнице, через которую и вышел, захлопнув за собою двери.

В квартире я оставил свой сюртук черный суконный и картуз темно-синего сукна с суконным козырьком. В столовой я оставил брюки, пару или две, которые захватил из комнаты Богданова, там же остался и сапог с Богданова, который я прихватил, должно быть, в то время когда проходил из кухни в столовую. Вместо своей фуражки я надел на голову шляпу Богданова фасона котелком. Из брюк Николая, висевших в спальне вместе с моим сюртуком, я вынул небольшой кожаный старый кошелек, в котором после оказалось 5 рублей 25 копеек денег: одна трехрублевая бумажка, две рублевые и мелкими — двугривенный и пятачок.

Когда я выходил из квартиры и закрывал двери, то на меня снизу смотрел швейцар, и я думаю, что он видел, как я выходил из квартиры. Затем внизу я прошел мимо швейцара, и он смотрел на меня, когда я выходил из подъезда на улицу; я еще оглянулся из боязни — не идет ли он за мной, но он остался у подъезда.

Отойдя немного от подъезда, я нанял извозчика к Николаевскому вокзалу за 25 копеек, но, переезжая через Аничкин мост, велел ему ехать по Графскому переулку, чтобы зайти в кабак. Там я выпил осьмушку, а извозчику дал бутылку пива.

Потом я выехал на Лиговку к какому-то трактиру, заходя весьма часто по дороге в кабаки. На Лиговке в трактире также выпил. Выйдя же из трактира, нанял другого извозчика в Ново-Александровский рынок, где в толкучке у торговки купил брюки, которые теперь на мне, отсюда пошел в бани у того же рынка, выходящие на Фонтанку, и там в номере за 75 копеек вымылся, замыл кровь на розовой рубашке с малороссийской обшивкой, а подштанники надел не замывая, брюки же серые, в которых я был, сложил вместе с рубашкой в узел, завернув в салфетку, которую тоже захватил из комода Николая Богданова вместе с носовыми платками. Из бани, тут же на Фонтанке, недалеко от бань, пошел в парикмахерскую и сбрил бороду. Отсюда нанял извозчика в Казачий переулок, вошел в трактир…» и т. д.

Бродил он по разным непотребным местам несколько дней и потом уехал на родину.

И здесь то же самое: был человек без места, «оголодался» и вдруг, увидев у точильщика ножи, соблазнился мыслью легкой наживы.

И таких ужасных примеров я мог бы привести добрую сотню. Час тому назад человек не знает, что он будет убийцей, и, соблазненный, режет или душит и, сбитый с толку, бродит потом как неприкаянный, не находя себе места, в распутстве ища забыться. Тут его и берут.

Беглый солдат-убийца

Темная и грустная октябрьская ночь. У подножия старой царскосельской этапной тюрьмы мерно шагает часовой. Тоскливо ему и скучно. Глухо завывает свою унылую песню холодный осенний ветер, свистит между постройками тюремного здания, перебрасывается на почти рядом стоящий с тюрьмой лес и гуляет по