Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

тела и обращены друг к другу. Обычно пассивное и приемлющее ухо становится деятельным и агрессивным. Как челюсть Самсона, сварливое ухо Дикинсон — одно из самых экзотических орудий в истории человечества. И строятся батальоны, и наступают друг на друга, грозно размахивая ушами вместо копий.

Следующая строфа, написанная по поводу поднесения фруктов, показывает, что Дикинсон действительно воображает сердце извлеченным органом, пульсирующим на ровной поверхности:

Мое сердце на Блюдце

Радует Нёбо, как

Ягода или Булка, должно быть,

А может, и как Абрикос!

(1027)

Носить свое сердце в себе — слишком серьезная условность для нашего поэта, а потому она швыряет его на блюдо для фруктов и выносит на улицу, как заказанную по телефону пиццу. Очевидно, удостоенная багрового дара поэта подруга будет отламывать от него по кусочку, как от шоколадного сердца в День

святого Валентина. Опять католическая иконография: Дикинсон похожа на держащего в руке пылающее сердце святого Филиппа Нери или на подносящую на серебряном блюде свои глазные яблоки святую Лючию (такая статуя на самом деле стоит в церкви, где меня крестили).

Дикинсон потворствует своему вкусу к священному богоявлению, используя умные аллегории, ускользающие от невнимательного читателя. Например, она презирает жемчуг и драгоценные камни, с тех пор как «Император — / Рубинами забросал меня» (466). Еще одна обманутая невеста христианской поэзии: император — божество, мотивы чьих поступков крайне подозрительны. Рубины, которыми забрасывают говорящую, — не дорогие дары, а камни, ранящие ее в кровь. Император — Красная Смерть Э. По. Драгоценные камни — капли крови, и в другом месте она заставит своего друга пересчитывать их, как бусины четок («Но Он должен считать капли — сам»; 663). Она Даная, которую Бог омывает ее собственной кровью, и Мария Магдалина, в которую он первым бросает камень. Дикинсон, nouveau pauvre, хвастливо выставляет раны напоказ. Она говорит о красном свете заходящего солнца: «Я ощутила волнения войны, / Как тот, кто кокарду носил» (152). Розетка наполеоновского ветерана становится перевязкой с расползающимся по ней окровавленным пятном (ср.: «Бывают моменты, когда Душа забинтована»; 512). Раны и ужасы Дикинсон — военные медали чести, цена жизненного опыта и награда за него.

Но вернемся к садистскому перечню телесных извращений. Мы видели, как грубо обращается Дикинсон с мозгами и легкими, позволяя составить список проколов и разрывов. На очереди глаза. Я уже цитировала строку: «Они вытаскивают наши Глаза», — подразумевающую насильственное разлучение двух героев, отныне невидимых друг для друга. Но в эксцентричной драматургии Дикинсон власти приходят, чтобы постучаться, схватить глаза и унести их, подобно тому как финансовая компания получает обратно холодильник. Это отчетливо видно в стихотворении о домашних последствиях смерти: «Когда глаза... вывихнуты / Декалогами» (485). Здесь глаза вступают в борьбу, и потому смерть должна вырвать их, как зубы. К смещенному мозгу добавляется еще один сюрреалистический сустав, вывихнутый, как локоть. Поспешность, с какой вырываются глаза, заставляет вспомнить о похищении единственного глаза грай

Персеем. Вор — Бог, автор десяти заповедей, заявляющий о том, что человек обречен на смерть. Но, если верить Дикинсон, декалог прожорлив сам по себе. Скрижали Моисеевы запирают глаза, как мышеловка.

Дикинсон часто повторяет образ «вынутых» глаз, например в следующих строках: «До того, как был вынут мой глаз, / Мне тоже нравилось видеть» (327). Возможно, это указание на ее проблемы со зрением или на самозаточение в спальне на втором этаже. Но здесь явно присутствует и намек на преступное повреждение: глаз был вырван — как у Глостера в «Лире». А может быть, она ослепла от слишком пристального взгляда на злое солнце житейских мистерий. «Я не могу жить с тобой» предлагает остроумную версию тропа: «Не могу и подняться с тобой / Потому что Твое Лицо / Ослепило бы самого Иисуса» (640). Нечестивец завоевывает святую любовь, отменяя надежду на воскрешение. Лицо возлюбленного — сияющая луна, затмевающая солнце и ослепляющая священное око небес. Одно лицо заслоняет другое, и в этом скрыта жестокость. Мы едва ли не слышим сотрясение резиновой печати с клеймом «ПУСТОТА»! Затмение лика Божия — постоянное состояние Дикинсон, что и подтверждает ее замечание о своей семье: «Все они религиозны — в отличие от меня — и каждое утро обращаются к Затмению, которое называют „Отче наш”»4.

В стихотворении «Отречение — пронзительная добродетель» «вытаскивание глаз» вновь указывает на расставание двух человек, в данном случае — по решению поэта (745). Отречение пронзительно, поскольку в процессе расставания ослепляешь себя, как Эдип — золотыми застежками. Дикинсон размахивает острыми инструментами перед лицом и телом с такой свободой, что рождается невероятная метафора смерти соседа: «Как Ручей Конькобежца, / Беспокойные глаза замерзли» (519). Потухшие глаза застывают, как пудинг или жирный бекон на сковороде, потому что они в буквальном смысле слова стекленеют (ср.: «Однажды глаза стекленеют — и это Смерть»; «Должно веселье остекленеть / Под застывшим взглядом Смерти»; 241, 338). Конькобежцы — движения жизни, скорость в ренессансном смысле. Мечущиеся мысли, замедляющиеся и останавливающиеся. Мы чувствуем муки созданных самим поэтом расстояния и уединения, как в тот момент знаменитого «Я не спешила к Смерти», когда говорящая видит озорников ребят на школьном дворе (712). Отстраняющая точка зрения: шумная сцена грустно омывается сепией. Каковы бы ни были высшие уровни метафоры ручья, следует отметить, как дерзко Дикинсон сопоставляет глаза и коньки. Сверкающие лезвия скользят по роговице глаза, оставляя на ней узоры.

Одно из стихотворений описывает ситуацию смерти, «когда твои глаза зашиты пленкой» (414). Здесь Дикинсон наносит повреждения векам, а не глазам. Веки сшиваются вместе и подметываются, как край одежды. «Пленку» принес с собой зловещий Песочный Человек, склеивающий ресницы спящих. Смерть, — говорит Дикинсон в другом месте, — «просто заколачивает глаза» (561). Веки прибиваются, как ковер, или заколачиваются, как ставень или крышка гроба, но при этом, вне всякого сомнения, повреждаются глаза. Другой тревожный пример: «Я видела Умирающий Глаз, / Круживший и круживший по Комнате... А после скрывшийся в тумане / А затем припаянный к месту» (547). Как и вынимаемый мозг, глаз своевольно снимается с места и мечется по комнате, как животное в клетке. Его хватают и закрепляют, как выбившуюся буклю. Дикинсон имеет в виду глаза мертвых, которые никогда не откроются вновь, но метафора заставляет нас увидеть приближающийся к глазу паяльник, напоминая об Одиссее, ослепившем Циклопа раскаленным колом. Возможно, умирающий глаз в комнате безнадежно ищет Бога. Ирония в том, что появляется сострадательный Иисус с паяльником в руке, поскольку лишь он да действующая от его имени смерть могут