Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

парализована, а мозг потерян, как носовой платок. Но такой предмет вряд ли стечет на пол. Мы слышим приглушенный удар: почтальон что ли бросил вечернюю газету на крыльцо.

Мозг Дикинсон проявляет самостоятельную волю: «Если крышка сползет с моей головы / И выпустит наружу мозг, / То он и пойдет, куда нужно — / Без всякой подсказки с моей стороны» (1727). Череп вскрыли, как банку печенья. Мозг, мужской интеллект, высвобождается, как канарейка из клетки или светлячок из бутылки. Восстание части против целого в духе позднего романтизма: мозг дерзко бросает свою хозяйку, как нос в повести Гоголя или ножка мумии в рассказе Готье. Мозг может стать и пустым, наполненным отзвуками пространством: «В своем мозгу я чувствовала похороны, / И плакальщицы суетились / Толкались — и толкались — пока не показалось, / Что прорывается смысл» (280). Это шествие людей, тяжело топающих вверх-вниз, как шумные соседи сверху, — на самом деле процессия холодных, разочарованных мыслей. Но это и биение романтического, истомившего самое себя сердца. Я вижу здесь два заимствования из Э. По: похожий на череп особняк-склеп из «Падения дома Ашеров» и виновато пульсирующая комната «Сердца-обличителя»2.

В стихотворении «Он возится с вашей душой», вероятно перелагающем огненную проповедь, исцеляемому мозгу слушателя предписано «пузыриться спокойно» (315). Теперь мозг бурлит, как горшок на печке. Кипящий подобно магме в кратере, разжиженный мозг может оказаться мозгом дурака:

Исцели болезнь «Жена»!

Коль скоро они расстраивают мой Мозг!

Ампутируй мою Грудь в веснушках!

Преврати меня в бородатого мужа!

(1737)

У мозга есть суставы, дающие ему возможность хулигански рукоприкладствовать. Эта строфа из свадебных стихотворений Дикинсон, где она играет с божественными и земными невестами, — жестокая фантазия на тему лишенной пола амазонки.

Кто такие «они»? Любое прочтение приведет нас к зрелищу пыток в стиле де Сада. Мы слышим голос святой мученицы, святой Екатерины, под пытками государственных чиновников.

Но довольно о мозгах. Пора перейти к легким. «Пиявка на жизненных центрах — / Осколок в легком — / Вынь затычку из артерии — / И нанесешь редкостный вред» (565). Пиявка — не медицинский кровосос, а гнилостное поражение, кишечный паразит. Садистская стенография Дикинсон о донимающей тревоге, о невидимой кровоточащей ране, подобной прободению язвы. Прообраз таких легких — исклеванная печень Прометея. Но сцена страдания не возвышенна, а обыденна. Пиявка — небесный червь, сородич змея Эдемского. Недомогание, на которое жалуется или, точнее, собирается пожаловаться говорящая, скорее хроническое, чем острое, — ноющая боль, лишенная возвышенного романтического очарования.

Затычку вытащили из артерии, и Дикинсон видит, как тело, словно проломленная бочка, лопается, извергая кровавую струю апоплексического удара. Осколок в легком — еще одна из ее пронзающих тело стрел. Не похоже, чтобы осколок попал в легкое при вдохе, — хотя при чтении Дикинсон никакую галлюцинацию нельзя исключать! Вероятно, осколок — копье, пробившее грудную клетку: не попавшая в цель стрела Купидона, пронзившее Христа копье, низведенное до несчастного случая на кухне. В другом месте Дикинсон говорит об отсутствующем друге: «Я поняла, и смогла сдвинуть коробку, / Копившую его письма, / Без напряжения, останавливавшего дыхание, — / Поскольку скобы спали с груди» (496). Забитые в грудную клетку скобы — нежный способ описать, как перехватывает дыхание, — это позволяет понять происхождение осколка в легком. Возвращаясь к этой строфе, мы видим, как много она содержит иррационального визуального материала. Говорящая стоит как человек-дикобраз: затычки вынуты, и по всему телу — пиявки и осколки. Здесь используется азиатский стиль репрезентации. Как в сцене на помосте из «Алой буквы», мы видим Артемиду Эфесскую — отягощенного гротескными жертвенными символами идола.

Садомазохистские метафоры Дикинсон обычно сверхдетер-минированы во фрейдистском смысле этого слова; т. е. представляют собой соединение множества значений. Например, эта неудобная скоба присутствует еще в одном месте, показывая свои наследственные ассоциации. «Они» снова объединяются, для того чтобы причинять беспокойство. «Они разделяют нас на части... Они вытаскивают наши глаза... Они призывают Нас умереть — / Мы с явным удовольствием / Стоим на своих пробитых скобой ногах / Обречены на одно лишь зрение» (474). Пробитые скобой ноги обрученных символизируют разделение в пространстве. Ноги прибиты к земле, и говорящая становится привязанным к мачте Одиссеем, пупсиком, раскачивающимся над панелью управления и подчиняющимся всем перемещениям нагрузки. Инквизиторская сцена: двух узников убивают за веру. Говорящая — Эдип: лодыжки проколоты ревнивым царем; говорящая — Христос: ладони прибиты гвоздями к кресту, водруженному между распятых разбойников. Выражение «пробитые скобой ноги» намеренно делает сына плотника жертвой сатирического плотничания. Иисус-плотник часто появляется в стихотворениях Дикинсон: он — мастер «Искусства досок», в другом месте Бог заставляет его и все человечество идти навстречу гибели по шатким доскам3.

В своей поэзии Дикинсон свободно наносит колотые раны. Об одном из своих героев она говорит: «Судьба... Насквозь пронзала Его невыносимыми Вертелами» (1031). Невыносимые — значит, возможно, слишком острые, но, может быть, и слишком тупые: от таких боль сильнее. В другом месте Дикинсон заявляет: «Никакая Дыба не сломит меня», — а душа такова, что «Ты не сможешь уколоть пилой, / Ни Ятаганом пронзить» (384). Эти отрицания суть умолчание: что не сделаешь с душой, можно сделать с телом. Вообразить протыкание ятаганом, которым поигрывают как мечом, можно (хотя было бы вернее говорить о рассечении), но как представить себе укол пилы? Перед глазами пробегают странные сценки: фокусники щекочут пилами половинки женщин; швеи прокалывают себя пилами, как булавками; бандиты с пилами нападают на путников, энергично прокалывая им предплечья. И вновь вспоминается энциклопедия де Сада «120 дней Содома»: свойственная Дикинсон изобретательность янки вынудила ее внести изменения в накопленный арсенал мыслимых человеческих пыток.

Прокалывание становится метафорой смертности в творчестве Дикинсон: «Один лишь Завиток Плоти, / Все, что пронзает Душу» (263). Заживление — мука. Крылатая, как греческая psyche, душа — проколотая булавкой бабочка. Жестокий исследователь чешуекрылых, предположительно, не кто иной, как Бог. Метафора напоминает о пронзенном мечами семи скорбей сердце Девы Марии или о пронзенном стрелой ангела сердце святой Терезы. Нарисованная Бердсли

валентинка, — и символика праздника пробуждена Дикинсон, говорящей о друге: «Огромное Женское Сердце / Могло бы отразить Стрелу» (309).

Прокалывания Дикинсон даже более жестоки: «Просто чувствовать боль в Кости или в Кожуре — / Но Буравчики в нерве / Кромсают утонченнее — ужаснее» (244). Буравчики в нерве — приступы боли, духовная невралгия. Метафора заставляет нас увидеть сверла, похожие на штопор, неистовствующие внутри нас и рвущие нервные волокна. То ли скальпель кровавого хирурга, то ли сверло