Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

свечи, семнадцать и число, пятое марта. Тетрадь я закрыл, положил на ящик, как кладу всякую ночь, и пошёл на нос, к Фёдорову.

Утром страница с Рио была цела, волос лежал поперёк строки. В корешке последней страницы волоса не было. Тетрадь раскрывали ночью, и раскрывали сразу там, где она раскрывается сама, на столбце. Кто раскрывал, мне волос не сказал.

Тетрадь я сунул за пазуху и поднялся на бак умываться. Прошка лил мне из кувшина на руки и, покуда лил, что-то считал, шевеля губами.

— Вашбродь, а до Кадьяка-то сколько ходу?

— Семьдесят пять суток, ежели ветер не подведёт.

— Это ж, выходит… — он загнул пальцы на свободной руке. — Это ж к Вознесенью. У нас к Вознесенью уж отсеются. А тут одна вода.

Вода за бортом была одна, синяя до самого края, и шлюп шёл по ней ровно, с лёгким креном. Утёрся я и пошёл к Новицкому.

За утренним чаем Новицкий отодвинул кружку, не допив.

— Качает, Вершинин. Сколько лет хожу морем, а всякий раз по выходе три дня мутит.

Пульс был пятьдесят два. Записал я и это.

Ждать я не стал. Вечером Скородумов разбирал в лазарете ящик с бинтами и считал их вслух, по-госпитальному, десятками. Тихонов пришёл, как приходил всякий вечер с Лимы, показать мне правую руку, и встал у косяка, ожидая, покуда я освобожусь.

— Владимир Гаврилович, найтов у жестянки к ночи посмотрите, — сказал я. — Качает. Там у нас шестнадцать ниток, одна к одной, и стёкла.

Скородумов поднял голову от бинтов.

— Шестнадцать? В Кальяо вы четырнадцать сказывали.

— Семнадцать, Андрей Ильич, — тихо поправил Тихонов от двери, как поправляют старшего, извиняясь. — С пятого чис…

Он замолчал на полуслове.

— Какого пятого? — Скородумов глядел то на него, то на меня. — Их там сколько, вашбродь, на самом деле?

Тихонов глядел на меня. Пальцы его на косяке побелели в суставах.

Я вышел к нему за дверь, к трапу, где не было света.

— Приходите ночью, Михаил Тихонович. После восьми склянок. Один.

Он кивнул и пошёл наверх, держась за поручень обеими руками.

Остаток вечера руки мои искали дела и не находили. Инструмент я перемыл весь, хотя мыл его утром и он лежал чистый, в холстине. Банки в аптечном шкафу пересчитал раз, потом другой, потом в третий, и всякий раз выходило одно и то же. Фёдорову сменил фитиль, которого менять было не нужно. Фёдоров следил за мной с койки и молчал.

Думал я об одном. Чего мне хочется больше, чтобы он отпирался или чтобы признался. Решить этого я не мог.

* * *

Восемь склянок пробили у меня над головой, и с последним ударом он постучал. Ждал, выходит, у трапа.

Свеча у меня горела одна, на ящике. За переборкой спал Фёдоров и на каждом крене постанывал сквозь сон. Кричать здесь было нельзя, да я и не собирался, и всё же переборке был рад.

Сесть я ему не предложил. Он сел сам, на рундук, на своё место, где сидел всякий раз, когда ждал меня от больных, и положил руки на колени, ладонями вниз.

— Четыре раза, — сказал он. — Кронштадт, Портсмут, Рио, Кальяо. В Кальяо два, ежели считать записку.

Я молчал. Он стал перечислять.

Говорил он по порядку, глядя на свечу. Так он перечислял мне в Лиме свои провалы, по числам и по часам, ничего от себя не прибавляя. Выучил его этому я сам, и от этого мне было скверно вдвойне.

— В Кронштадте немного. Что лекаря нашего ушибло по затылку и что после того он хлебного вина в рот не берёт. Что лечить ему не велели и что он ночью вправил Фёдорову ногу. В Портсмуте про англичанина, к которому вы ездили в госпиталь. В Рио про материю и про Дроздова. Тетрадь я тогда первый раз открыл. Вы ездили за материей, она лежала на ящике.

— Сургуч вы там ломали? — спросил я.

— Какой сургуч? — он не понял. — Пакет я запечатывал у себя, в каморке. В кладовую я с ним не ходил.

Крошку на полу кладовой Новицкий подобрал в ту же неделю, это я помнил. Оставил её, выходит, не он.

— В Кальяо больше, — сказал Тихонов. — Ваши числа по месяцам, двенадцать стёкол и десять ниток в январе. Что наперстянку их благородию вы отняли утром, на сорока восьми, и испанцу про то сказали. Что Фёдорову ногу отняли выше колена и он жив. Что за юнгу Ермакова вы перед Герасимом Иванычем стояли, чтобы на мачту его не гоняли, и что спину ему мнёте по вечерам.

Пальцы мои на краю ящика сжались. Он перечислял дальше, ровно, и я ждал одного имени.

— Про Потапова, что жар у него с утра. Записку перед уходом, с англичанином, про тридцать два и шестнадцать. И про Лиму, про девочку на восьмом дне.

Имени не было. Он выложил всё подряд, ничего не пропуская, как больной выкладывает жалобы, и этого имени не назвал, потому что не знал. Пальцы я разжал не сразу.

— Кому? — спросил я.

— Купцу Мохову, в Петербург. В Апраксин двор, в лавку, — он помолчал. — Лавки той я не видел. Купца тоже.

Моховых в Петербурге, надо думать, наберётся с десяток, и ни один из них про меня не слыхал.

— Кто дал вам адрес?

— Человек один. В Кронштадте ещё, до выхода, — он поднял глаза от свечи. — Спрашивал меня про лекаря.

— Про какого лекаря?

— Про вас, Андрей Ильич. Каков вы. Я сказал, что не знаю, я вас тогда в лицо не знал. Он сказал, что узнаю.

До выхода спрашивать про меня было не о чем. Был подлекарь с разбитым затылком, мебель при лазарете, и за ним долг в сто двадцать рублей. Долг этот купил Евграф Саввич, и у телеги с известью, ласково и между делом, сказал мне, что свет клином на мне не сошёлся и на шлюпе есть кому передать поклон. Я тогда решил, что он пугает.

— Пакет в Кальяо вы отдали в тот день, когда у Потапова был жар?

— В тот самый. Арсений Кузьмич стоял у трапа с мешком, в английскую контору, и шлюпка американская уже отваливала. Я отдал, что сверху лежало.

— Вечером того же дня порт