Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

Молодой прокурор Князев, по должности присутствовавший при свидании Ульяновой с сыном, несколько раз отходивший в сторону, чтобы дать им возможность свободнее говорить, услышав его бесповоротный отказ, со слезами на глазах сказал: «он прав, он прав».

«Слышишь, мама, что люди говорят?»

«У меня просто руки опустились», – рассказывала потом убитая горем мать.

Через сорок лет, уже при советской власти, Князев, конечно, уже не бывший прокурором, дополнил несколькими штрихами это свидание Александра Ульянова с матерью. «Прошло 40 лет, но не померкла в глазах моих тяжелая картина этого свидания подавленной несчастьем любящей матери и приговоренного к смерти сына, своим мужеством и трогательной нежностью старавшегося успокоить мать. Она умоляла его подать прошение о помиловании, выражая надежду и почти уверенность, что такая просьба будет уважена. Видимо, с большой душевной болью отказывая матери, А. Ульянов привел, между прочим, хорошо помнится, такой довод, несомненно свидетельствующий о благородстве его натуры: «Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить».

Нет сомнения, если бы А. Ульянов подал просьбу царю, она была бы уважена.

На молодого прокурора Князева Ульянов произвел огромное впечатление. По своей натуре, нравственной силе, особой честности и в большом и малом Ульянов действительно не был как все. Он далеко выходил из общих рядов. Об этом говорит его поведение до 1 марта, его поведение на дознании, на суде и после осуждения на смерть. И вот что для него характерно, о чем все другие в его положении, конечно, забыли бы: в тюрьме из его памяти не уходила мысль, что незадолго до ареста он взял в долг 30 рублей у некоего Тулинова. Он считает бесчестным это забыть. При последнем свидании с матерью он просит ее выкупить из ломбарда заложенную университетскую медаль и из вырученной суммы непременно заплатить долг. Еще и о другом он просит мать. Он переводил, как уже мы отметили, статью Маркса из «Deutsch-Französische Jahrbücher»[67]. Эту редкую книгу ему одолжил В.В. Водовозов с условием хранить «как зеницу ока» и в назначенный срок возвратить. При обыске и аресте книга была забрана жандармами и, следовательно, должна была почитаться окончательно потерянной. Александр этим мучился и просил мать известить Водовозова, что все будет сделано, чтобы найти где-нибудь другой экземпляр книги.

При последнем свидании с сыном М.А. Ульянова все время спрашивала, какие его желания она могла бы исполнить. Он на все отвечал, что ему ничего не нужно, но в конце концов робко сказал, что ему хотелось бы почитать что-нибудь Гейне. Мать заволновалась, не зная, удастся ли ей осуществить желание сына. Найти в Петербурге сочинения Гейне было трудно, они могли быть только на немецком языке, да были и цензурные препятствия против этого издания. Уже упомянутый молодой прокурор Князев поспешил прийти ей на помощь. Ему удалось где-то найти сочинения Гейне, какие, мы не знаем, и в тот же вечер передать их в камеру Ульянову. С Гейне в руках Александр и провел последние дни своей жизни.

После приговора пять осужденных на смерть были переведены из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую тюрьму. 8 мая 1887 г. в 31/2 часа ночи осужденным сообщили о предстоящем исполнении смертного приговора. Пред рассветом к воздвигнутым на дворе тюрьмы виселицам вывели Генералова, Андреюшкина и Осипанова. Они простились друг с другом и приложились к кресту: священник присутствовал при казни. Взойдя на эшафот, Генералов и Андреюшкин крикнули: «Да здравствует “Народная воля”!» Осипанов не успел этого сделать. На голову его был накинут мешок. По снятии с виселиц их трупов из камер были приведены Ульянов и Шевырев. Священник подошел к смертникам с крестом. Ульянов приложился к кресту. Шевырев оттолкнул руку священника. Оба взошли на эшафот. Через мгновение все было кончено.

Смерть Ульянова и его товарищей обеспечила самодержавию 15 лет без террористических покушений. Но люди, готовые жертвовать своей жизнью за освобождение страны, вновь появились среди студенческой молодежи. В 1902 г. социалист-революционер студент Балмашев убил министра внутренних дел Сипягина. В 1905 г. социалист-революционер Каляев убил великого князя Сергея Александровича. За год до этого в июле 1904 г. студент Егор Сазонов[68] убил министра внутренних дел Плеве, но погиб он не в Шлиссельбурге, а на каторге в Сибири, в Зерентуе. Нужно прочесть письма Сазонова к родным, чтобы до конца понять особую психологию жертвенности русской молодежи народнического толка.

«Вспомните, – писал из тюрьмы Сазонов, – мои молодые мечты о мировой деятельности на благо несчастного люда. И вдруг при таком-то робком миролюбивом характере передо мною встала страшная задача… И я не мог сбросить ее с своих плеч». «…Моя совесть, моя религия, мое Евангелие, мой Бог требовали этого от меня. Мог ли я ослушаться? Да, родные мои, мои революционные и социалистические верования слились воедино с моей религией. Я считаю, что мы, социалисты, продолжаем дело Христа, который проповедовал братскую любовь между людьми… и умер, как политический преступник, за людей». «Не слава прельщала нас. После страшной борьбы и мучений, только под гнетом печальной необходимости мы брались за меч»[69].

На каторге начальник тюрьмы, где был заключен Сазонов, чтобы вытравить всякие протесты среди политических заключенных, некоторых из них выпорол розгами. Политические каторжане решили ответить на это массовым самоубийством. Услыхав, что двое заключенных, не дожидаясь общего решения, уже сделали попытки лишить себя жизни, и ошибочно считая их умершими, Сазонов принял припасенную им дозу яда, полагая, что смерть его дойдет до высшего начальства Петербурга, остановит самоуправство тюремного начальства и тем спасет его товарищей. Он оставил после себя маленькое письмо. Вот несколько строк из него[70]. «Товарищи! Сегодня ночью я попробую покончить с собою. Если чья смерть и может приостановить дальнейшие жертвы, то прежде всего м о я. А потому я должен умереть. Чувствую это всем сердцем; так больно, что я не успел предупредить двух умерших сегодня»[71].

Тот, кто проник в религиозную душу Сазонова, лучше поймет и Александра Ульянова, его предшественника. При всех вариациях это все же одна и та же линия души, тот же тип святых из русской молодежи, кажется, совершенно исчезнувший, убитый в тоталитарном строе СССР. При всем своем увлечении химией, естественными науками и «Капиталом» Маркса Александр был, конечно, религиозный натурой, жаждущей жертвенного подвига, готовой отдать свою жизнь за идеи, проникнутые любовью к человеку. Но религиозность его совсем не та, о которой писала его мать, обращаясь к царю. Г.П. Федотов хорошо заметил, что в человеколюбии, «в науке любви безбожные праведники русской интеллигенции мало чему могли научиться от