Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

перенеся весь свой вес на твёрдый, надёжный камень. Ни пылинки под подошвой. А скорпион сидел на рыхлом песчаном наносе у самого колодезного венца. Всё то время, что я топтался по этому чёртову двору, пытаясь рассмотреть мертвеца, тварь только просыпалась. Она вылезала из своего укрытия нехотя, со скрипом, как старик поутру, и проснулась окончательно ровно в тот момент, когда я подошёл к краю песка вплотную.

Надо проверить. Язык догадок в таких делах не работает — работает только язык фактов. В реальности за догадки бьют по губам, здесь за них протыкают насквозь.

Я медленно, не делая резких движений, опустил правую руку за пазуху. Вытащил из-за ворота рубахи обломок толстого глиняного горшка — один из тех острых тяжёлых черепков, которыми я запасся ещё у входа в этот проклятый квартал. Крепко зажал его двумя пальцами, чувствуя грубую, царапающую кожу кромку. Замахнулся, стараясь не сдвинуть ни одной мышцы ниже пояса, и бросил черепок влево, прямо на песчаную кучу у разбитой каменной поилки.

Тварь развернулась туда всем своим массивным бронированным корпусом. Мгновенно. Одним слитным, текучим рывком, от которого у меня на миг перехватило дыхание — я даже испугаться как следует не успел. В приюте нас учили, что большое не может быть быстрым, что вес всегда сжирает скорость. Тот, кто это придумал, никогда не видел здешних хозяев. Клешни разошлись в стороны с мерзким, сухим костяным щелчком, хвост напрягся, изготовившись к удару. Она накрыла песок под упавшим черепком передними лапами, яростно разрыла его в две секунды, не нашла там ни горячей крови, ни рвущегося мяса — и застыла. Снова превратилась в безжизненную статую.

Так. Значит, на песок реагирует. Отлично. А теперь второй опыт. Я достал ещё один черепок, тщательно прицелился и бросил его на голые каменные плиты, прямо перед её усатой мордой. Черепок звонко клацнул о камень, подпрыгнул и разлетелся на две неровные половинки.

Щёлк. И тишина.

Ничего. Тварь даже усом не повела. Камень ударился звонко, громко, гудящее эхо пошло гулять по всему пустому двору, но скорпион стоял как вкопанный, всё ещё напряжённо вслушиваясь туда, влево, где минуту назад шуршал песок у поилки.

Вот оно. Эта тварь меня не видела. И она меня не слышала — в смысле обычными ушами, которых у неё, судя по всему, отродясь не было. Она чуяла дрожь. Малейшее колебание песчинок для неё было как удар в набатный колокол. А вот камень для неё оставался немым. Глухим, мёртвым пространством. Пока я стоял на плитах и не переносил вес на песок, я был для неё тоже немым. Призраком. Пустым местом в её картине мира.

Для полной уверенности — потому что когда на кону твоя собственная жизнь, лучше проверить всё трижды и ещё один раз сверху — я провёл третий, контрольный опыт. Я глубоко вдохнул обжигающий сухой воздух и тихо шепнул в её сторону: — Эй, урод.

Никакой реакции.

Тогда я сказал то же самое в полный голос, от души добавив пару забористых приютских выражений, от которых у нашей воспитательницы обычно вяли уши и краснела шея. Звук разнёсся по двору, отразился от глухих щербатых стен соседних домов. Тварь не шелохнулась. Воздух её не интересовал вовсе. Только земля. Только то, что касается её драгоценного песка.

Выходит, в этой реальности местные чудища делились по строгим ведомствам: одно ходит на звук и жрёт тебя в темноте подворотни, другое реагирует на дрожь почвы и протыкает тебя жалом, когда ты по глупости неосторожно наступишь на рыхлое. Очень удобно, не поспоришь. Каждому свой кусок мяса. Осталось только завести по отдельному правилу выживания на каждое такое ведомство и постараться, чтобы представители двух разных контор не пришли по мою душу одновременно.

Я огляделся, уже другими глазами оценивая диспозицию. Двор старый, мощёный. Истёртые серые плиты, уложенные плотно, на совесть, ещё теми, кто жил здесь до всего этого. Нанос — сыпучий, коварный чёрный песок — собрался только у каменного венца колодца и тонкой неровной полосой тянулся вдоль обрушенной левой стены. Поле боя, господа, прошу любить и жаловать. Камень — мой. Песок — её. Правила предельно ясны.

Одна только беда. Жаль, что колодец, ради которого мы тут и собрались, находился целиком на её половине.

* * *

Дальше началась изматывающая, тягучая, потная позиционная война. Я воевал острыми черепками и собственным потом, который густо заливал глаза, щипал воспалённые веки и заставлял постоянно моргать.

Короткий замах, бросок на песок далеко справа. Черепок падает с глухим шуршанием. Тварь мгновенно рвётся вправо, хищно разбрасывая клешнями песчинки, роет глубокую яму. Я в это же самое время, до боли в рёбрах затаив дыхание и чувствуя, как от напряжения деревянеют икры, делаю три тихих, мягких шага по каменным плитам влево. Опускаю ногу медленно-медленно, перекатывая вес с пятки на носок, чтобы не было ни малейшего стука, ни скрипа жёсткой подошвы.

Бросок дальше, ещё правее, ближе к побитой каменной поилке. Она снова срывается с места, проворно перебирая всеми восемью лапами, хвост ходит ходуном, а я делаю ещё три бесшумных шага ближе к колодезному венцу. Работа грязная, долгая, требующая нечеловеческого контроля в ногах, зато знакомая до боли. Точно так же мы в приюте таскали горячий хлеб из кухни: пока младший с остервенением стучал в дальнюю дверь, отвлекая толстую визгливую повариху, мы, не дыша, прокрадывались вдоль стены к противням. Только тогда на кону стоял синяк от тяжёлого половника и неделя без ужина, а сейчас — дырка в груди размером с кулак и перспектива быстро высохнуть до состояния мумии.

На четвёртом броске мой жалкий запас снарядов ожидаемо закончился. Я засунул руку за пазуху и нащупал только пустоту да пропотевшую насквозь ткань рубахи. Черепков больше не было. Ни одного. А я стоял у самого венца — на последней уцелевшей каменной плите. Дальше, буквально в полушаге от носка моего левого ботинка, начинался песчаный нанос.

До моей пустой фляги, которая так и висела на иссохшем плече мёртвого бедолаги с номером шестьдесят восемь, было рукой подать. Сделай выпад — и заберёшь. До твари — ровно пять шагов. И эти пять шагов по своему родному песку она пролетит быстрее, чем я успею моргнуть или дёрнуться, если услышит меня хоть на секунду раньше времени.

План у меня, конечно, был. Я бы не дожил до своих лет, не имея плана на случай, когда всё летит псу под хвост. Не скажу, что это был хороший план, не