Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

невероятно гладкий и блестящий, как чёрное стекло. Я брезгливо, стараясь не порезать пальцы, выломал его из хрящевого основания и надёжно завернул в чистую тряпицу. Сандра как-то говорила, что опытные ходоки выносят кость местных тварей и дорого сдают скупщикам. Настоящей цены я, конечно, не знал, но вещь, которая без усилия режет плотную кожу при одном лёгком касании, как бритва, по определению не может стоить дёшево на чёрном рынке.

Черепок-нож. Мой верный клинок погиб смертью храбрых глубоко в шве твари, был безжалостно выброшен и заменён новым, острым из запаса.

Гранёный обломок камня. Мой тупой, но надёжный спаситель остался при мне. Заслужил своё законное место в правом кармане штанов.

И главное. Добыча. Я медленно обошёл мёртвую тушу кругом, примерился, выбрал место поудобнее — и вскрыл её снизу. Разрезал по мягкому, лишённому хитиновой брони шву между пластинами, там, где у нормальных зверей располагается брюхо.

Внутри туша оказалась на удивление влажной.

Я знал, что буду делать это, ещё на середине боя, когда солёный пот заливал глаза. Жажда, сжигающая внутренности, решила всё за меня сильно заранее, не оставив места для брезгливости. В глубоком сломе панциря скопилась мутная, белёсая, густая влага. Я осторожно тронул её пальцем, поднёс к носу, понюхал. Пахло сыростью, затхлым подвалом и чем-то глубоко, органически чужим. Яд у скорпиона находится исключительно в хвосте — так я рассудил. А хвост вон лежит отдельно, отрубленный. В приюте в голодные зимы мы ели дохлых городских голубей, а однажды даже сообща сварили тощую подвальную крысу — и ничего, все выжили, никто не помер.

Первый глоток этой тёплой, вязкой дряни был худшим поступком во всей моей недолгой жизни. Меня едва не вывернуло наизнанку. Второй глоток пошёл уже легче. У второго глотка, когда ты по-настоящему умираешь от жажды, всегда гораздо меньше принципов. Больше двух я выжимать из туши не стал. И вовсе не из-за врождённой аристократической брезгливости. Просто логика подсказывала: если эта белёсая мерзость всё-таки ядовита, то пусть она будет ядовита на два мелких глотка, а не на десять полных. Я отвалился от панциря, тяжело сел на песок, прислушался к урчащему животу и приготовился узнать о своём организме что-нибудь совершенно новое и неприятное. Живот недовольно поворчал, покрутил, но всё же смирился и принял.

Мясо из мощных передних клешней я тоже вырезал. Оно оказалось белым, плотным, волокнистым и на вид почти приличным — вполне сошло бы за краба, если плотно закрыть глаза и не думать, откуда оно взялось. Часть я сжевал прямо так, сырым, давясь сухими кусками и почти не чувствуя вкуса. Оставшуюся часть аккуратно завернул в оторванные остатки подола. На потом.

«На потом». Я вдруг поймал себя на мысли, что это вообще были первые по-настоящему хорошие слова за весь мой здешний срок. До сих пор в этом проклятом месте у меня имелось только одно бесконечное «сейчас» — голое, жестокое и зубастое. Голод неохотно отступил на один шаг назад. Жажда отодвинулась на полшага. Они оба, конечно, никуда не делись. Они всё так же держались рядом, скалили зубы и ждали скорой доплаты, но короткую передышку я себе всё-таки купил.

Я сидел у старого венца, устало привалившись спиной к нагретому за день камню рядом с номером шестьдесят восьмым, механически жевал жёсткое мясо твари, которая десять минут назад чуть не отправила меня на тот свет, и чувствовал себя невероятно странно. Одновременно победителем и жалким стервятником-падальщиком. Сложное, двойственное чувство. Но должен честно признать: жевать оно нисколько не мешало.

Где-то там, невообразимо далеко, в Виндхольме, в просторном зале под высоким сводчатым куполом, лежало сейчас моё настоящее тело. Чистое, тщательно вымытое с дешёвым казённым порошком, укрытое тонкой простынёй, под мягким синим светом ночника. И дежурный смотритель с тонкой цыплячьей шеей, наверное, прямо сейчас аккуратно записывал в свой пухлый журнал, что вводный номер восемьдесят шесть дышит ровно и пульс в пределах нормы. Знал бы этот канцелярский хрыч, чем его драгоценный вводный номер сейчас ужинает в этой темноте. Я глухо фыркнул, представив его постное лицо, — и сам испугался этого звука. Смех в этом мёртвом городе был непозволительной роскошью, которая мне пока явно не по карману.

— Видал? — негромко сказал я своему мёртвому соседу, кивнув на разодранную бронированную тушу. — Вот так это делается. Жаль, ты до этого цирка не дожил. Вдвоём мы бы сейчас с тобой и плиту твою каменную подняли.

Тяжёлая каменная плита, закрывающая колодец, никуда не делась. Колодец был надёжно заперт. Вода — если она там, внизу, вообще была, а не привиделась мне в горячечном бреду, — ждала под этим неподъёмным куском гранита. Поднять его в одиночку, голыми руками, я бы не смог даже будучи свежим, полным сил и с двумя здоровыми руками. А теперь у меня в наличии была только одна рука и ещё три убогих четверти от левой.

Я всё же попытался. Я сходил за жердью в самый ближний дом — тот, что стоял без входной двери, зияя чёрным, неприветливым провалом. Внутри густо пахло вековой пылью, тленом и застарелым, въевшимся в стены дымом. Прямо под провисшей, готовой рухнуть в любой момент крышей лежала балка. На вид как раз то, что нужно: длинная, толщиной в обхват моей руки, из крепкого сухого дерева. Я ухватился за неё здоровой рукой, потянул на себя изо всех сил — и тут же понял, что эта проклятая балка держит на себе ровно половину гнилой кровли. Кровля немедленно это подтвердила: сверху угрожающе зашуршало, на голову посыпалась мелкая сухая глиняная крошка, и перекрытия жалобно заскрипели. Я вылетел из этого гостеприимного дома быстрее, чем пущенная пуля. Стоять под многотонным каменным обвалом ради куска дерева — слишком плохая сделка даже по моим сегодняшним, весьма и весьма заниженным меркам.

Другие балки в соседних развалинах сидели в каменных стенах намертво. Строили здесь, к моему огромному сожалению, на совесть и на века. Нужен был либо рычаг полегче и подоступнее, либо руки посильнее. В идеале — вообще второй человек. Но из людей в наличии на весь обозримый квартал были только мы с номером шестьдесят восьмым, и от него в плане грубой физической работы толку было чуть меньше, чем нисколько.

Зато из того обрушенного дома я выволок не рычаг, а короткий обломок балки — в полторы руки длиной, отломившийся, когда я в панике дёргал за большую. Сухое, крепкое, выдержанное временем дерево в обхват ладони. Сперва хотел бросить — на рычаг коротко, да и