Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

воспалённый зуб. Он был привычным, почти домашним. Внешняя опасность била совсем иначе, короче: под ложечкой, одним резким, ледяным рывком, от которого мгновенно перехватывало дыхание и парализовало мышцы. За весь долгий путь так сильно дёрнуло лишь один раз. Я мгновенно рухнул на колени, лёг ничком, до боли прикусил грязный рукав, чтобы не клацнуть челюстями от начавшейся крупной дрожи, и переждал. Может, пустое. Может, просто с кем-то очень большим и невероятно тихим удачно разминулся в серой мгле. Второй вариант мне даже нравился. Расходиться краями всегда лучше, чем встречаться в лоб на узкой дорожке.

Город вырос передо мной внезапно. Серый свет опять нагло и цинично наврал про расстояние: я с огромным трудом, цепляясь непослушными пальцами за песок, поднялся на очередной пологий гребень, вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони — и прямо передо мной, метрах в пятидесяти, встал как вкопанный первый ряд глинобитных домов. Крепостной защитной стены вокруг не было. Дома сами стояли сплошной глухой преградой, плотно, без единого зазора прижавшись бок к боку, без единого окна на эту, внешнюю сторону. Тёмная, испещрённая глубокими морщинами трещин от древности глина, сухие, давно выкрошившиеся стыки, плоские унылые крыши. За первым рядом тяжело поднимался ещё один, потом ещё и ещё, уходя ступенями вверх. Город грузно сидел на пологом холме и угрюмо молчал. Воздух здесь не двигался совсем, висел мёртвым, спёртым грузом, отдающим вековой пылью. Сам этот воздух казался ядовитым, настоянным на тысячелетней тоске и безнадёжности. Я физически чувствовал, как он противится моему вторжению, как тяжело расступается перед моим лицом. В любом живом месте даже глубокой ночью что-нибудь обязательно тихо скрипит, рассохшаяся половица вздыхает, вода капает с крыши, мышь шуршит в подполе. Здесь первозданная тишина лежала по тёмным углам тяжёлой свинцовой пылью. Она физически давила на барабанные перепонки, заставляя глохнуть.

Я медленно обошёл крайний дом по широкой дуге, ставя ноги в обмотках с предельной осторожностью. Дверной проём зиял первозданной, густой чернотой, словно кто-то вырубил в самом пространстве идеальный квадрат пустоты. Заглядывать внутрь я, разумеется, не стал. В нашем милом приюте из темноты тоже частенько смотрели чьи-то голодные глаза, и обычно такие напряжённые гляделки заканчивались потерей корки хлеба, а то и выбитым зубом. Здешние молчаливые обитатели темноты, сильно подозреваю, брали плату куда дороже хлеба — кровью и мясом. У третьего по счёту дома плоская крыша давно провалилась внутрь, обнажив кривые, почерневшие балки. Серый жидкий свет падал через эту огромную дыру прямо на глинобитный пол, и на полу в этом пятне света что-то отчётливо белело. Я остановился, вытянул шею, всматриваясь в сумрак, но порог переступать не поспешил. Внутренний инстинкт самосохранения работал исправно. Кости. Старые, высушенные до пронзительной белизны, очень крупные — с хорошую бычью ногу размером. И обглоданные до матового блеска, так невероятно чисто, словно их заботливо полировали грубой тряпочкой долгими скучными вечерами. Их сложили в углу аккуратной пирамидкой. Кость к кости. Пыль лежала сверху ровно и густо, значит, обедали здесь очень давно. Кем они были при жизни — местными жителями, глупыми путниками или такими же наивными сновидцами, как я — угадать было невозможно. Смерть в областях быстро равняла всех в правах и обязанностях, превращая любую биографию в стандартный набор кальция. Но тот, кто с аппетитом ел, старательно и педантично прибирал за собой остатки пиршества. Я попятился от пролома на цыпочках, дыша через раз, и дальше держался строгой, математической середины улицы. Аккуратные едоки пугали меня гораздо сильнее обычных, безмозглых голодных тварей. У тупой голодной скотины всё просто и понятно: увидел — разворачивайся и беги, пока ноги держат. У аккуратных существ есть строгие правила, расписание, своя изощрённая эстетика и, возможно, специальная десертная ложечка для непрошеных худых гостей вроде меня.

Ещё через два дома я наконец нашёл то, за чем пришёл, сам того не зная. Под глухой стеной, в плотном наносе наметённого песка, лежала гора разбитой глиняной посуды. Кувшины с отбитыми напрочь горлышками, пузатые миски, треснувшие толстостенные горшки — всё это великолепие давно превратилось в россыпь острых черепков, размером от широкой ладони до мелкого ногтя. Я присел на корточки и стал торопливо, но абсолютно беззвучно перебирать их. Черепки оказались звонкие, хорошо и правильно обожжённые, с опасными, как бритва, острыми сколами. Треснутый, бракованный кусок глухо мычит под пальцами, целый — тонко поёт: я коротко щёлкал по ним грязным ногтем и внимательно слушал. Один черепок, длинный, тяжёлый, с хищно изогнутым волнистым краем, лёг в правую руку как влитой. Настоящий нож. Я с силой провёл его гранью по своему ногтю на большом пальце — осталась глубокая, ровная белая черта. Вот тебе и оружие, Марк. Казёнка на этапе подчистую забрала твой старый нож? Мёртвый город услужливо выдал новый. Грубовато, конечно, зато абсолютно бесплатно и без унизительных расписок. Я не торопясь устроил себе полевой арсенал. Один черепок-нож плотно загнал за обмотку на поясе, поближе к рабочей руке. Четыре плоских, размером с ладонь, сунул за пазуху рубахи. Ещё целую горсть мелких, острых осколков бережно собрал в оторванный лоскут от подола и завязал крепким узлом. Первый раз с самого момента прибытия за врата у меня появилось хоть какое-то имущество, если не считать копеечных казенных шнурков на шее. Я перебрал свою глиняную добычу ещё раз, просто чтобы ощутить приятную тяжесть в ладонях. Нищие приютские меня поймут без лишних слов. Своё — это своё, даже если это откровенный мусор.

Проверять черепки в деле пришлось сразу же. Я поднял небольшой обломок миски, отошёл на пару шагов и тихо, с точным расчётом, ударил им по глиняной стене. Звук ушёл вдоль пустой, вымершей улицы — сухой, короткий, как негромкий щелчок кнута. Я мгновенно прижался спиной к стене, сливаясь с кладкой, и ждал, пока в затылке не перестанет гулко, набатом биться ошалевшая кровь. Считал глухие удары пульса в висках. Ничего. Никто не выскочил из чёрных дверей с радостными объятиями. Тогда я ударил ещё раз, немного слабее. И снова ничего. Значит, мёртвый город не бросался очертя голову на каждый случайный щелчок. Уже невиданная щедрость. Правда, я понятия не имел, чья именно это милость: самого города, прячущихся в его недрах тварей или моей личной удачи, которая сегодня работала через раз, с жутким скрипом, и явно требовала щедрых чаевых по завершении смены. Я выбрал из кучи ещё пару обломков потяжелее. Один сунул за пояс рядом с главным ножом. Второй по въевшейся привычке взвесил на правой ладони и оставил