Читать книгу - "Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский"

вся измерялась длиной броска,

мерам давешним вопреки.

До второй избы. До того леска.

До мельницы. До реки.

Я под утро в узкий окопчик лез,

и у самых моих бровей

стояла трава, как дремучий лес,

и, как мамонт, брел муравей.

А весною цветами она цвела.

А зимою была бела.

Вот какая земля у меня была.

Маленькая была.

А потом эшелон меня вез домой.

Все вокруг обретало связь.

Изменялся мир изначальный мой,

протяженнее становясь.

Плыли страны. Вился жилой дымок.

Был в дороге я много дней.

Я еще деталей видеть не мог,

но казалась земля крупней.

Я тогда и понял, как земля велика.

Величественно велика.

И только когда на земле война —

маленькая она.

Мое воскресение

А как я умирал на железной койке,

молодой, со вспоротым животом!

Оказалось, что это сначала – горько,

но совсем спокойно было потом.

Я лежал в проходе, под мягким светом,

и соседи, сгрудившиеся у моих ног,

«Не жилец!» – твердили.

Но я об этом

ничего, разумеется, знать не мог.

Я лежал в бреду

и, сдаваясь бреду,

рассуждал на исходе второго дня:

в той стране печальной, куда я еду,

есть друзья хорошие у меня.

И по мере того, как сознанье гасло

где-то в темных глубинах, на самом дне,

на душе у меня

становилось ясно

и спокойствие разливалось по мне.

Мне казалось —

в светлом высоком зале

моего пришествия ждут друзья…

Умирал я.

В тот вечер врачи сказали,

что уже помочь тут ничем нельзя.

Но я молод был.

Я был юн.

Я выжил.

Был сужден мне, видно, иной удел.

Опираясь на палку, я в город вышел.

Я другими глазами на мир глядел.

Я забвенью предал его пороки.

Я парил над Богом и над людьми.

Все философы мира

и все пророки

мне казались маленькими детьми.

Флаги

Годы людей стирают.

Плачут они, стенают.

А люди живут как люди.

А люди белье стирают.

Подсинивают его синькой.

Крахмалят его крахмалом.

Развешивают над землею

фамильные свои флаги.

И вот на жердях забора,

над зеленью косогора,

висят штаны Пифагора

или трусы Платона.

И ветер его трусами

играет, как парусами.

И это не обедняет —

это объединяет.

О, дворники и министры,

как схожи у вас надежды!

Как схожи у вас одежды,

монахи и атеисты!

Стекают капельки влаги

с сорочек и комбинаций,

и вьются они, как флаги

объединенных наций.

Смерть

Я давно знаю,

что, когда умирают люди

и земля принимает

грешные их тела,

ничего не меняется в мире —

другие люди

продолжают вершить

свои будничные дела.

Они так же завтракают.

Ссорятся. Обнимаются.

Идут за покупками.

Целуются на мостах.

В бане моются.

На собраньях маются.

Мир не рушится.

Все на своих местах.

И все-таки

каждый раз я чувствую —

рушится.

В короткий миг

особой той тишины

небо рушится.

Земля рушится.

И только не видно этого

со стороны.

Элегия

Тихо. Сумерки. Бабье лето.

Четкий,

частый,

щемящий звук —

будто дерево рубят где-то.

Я засыпаю под этот звук.

Сон происходит в минувшем веке.

Звук этот слышится век назад.

Ходят веселые дровосеки,

рубят,

рубят

вишневый сад.

У них особые на то виды.

Им смешны витающие в облаках.

Они аккуратны.

Они деловиты.

У них подковки на сапогах.

Они идут, приминая травы.

Они топорами облечены.

Я знаю —

они, дровосеки, правы.

Эти деревья обречены.

Но птица вскрикнула,

ветка хрустнула,

и в медленном угасанье дня

что-то вдруг старомодно грустное,

как дождь, пронизывает меня.

Ну, полно, мне-то что быть в обиде!

Я посторонний. Я ни при чем.

Рубите вишневый сад!

Рубите!

Он исторически обречен.

Вздор – сантименты! Они тут лишни.

А ну, еще разик! Еще разок!

…И снова снятся мне

вишни, вишни,

красный-красный вишневый сок.

«Мучительно хочется рисовать…»

Мучительно хочется рисовать.

Повсюду тюбики рассовать.

О, поющее, как свирель,

название – акварель!

Белые вижу во сне листы.

Как чисты они!

Как пусты!

И я рисую на них лицо

на тоненьких двух ногах.

Оно насмешливо щурит глаз:

– Ну, полно,

ты ведь не рисовал!

– Да, знаю, было – не рисковал,

а вот захотел рискнуть. —

И кисточку я опустил в стакан.

Всю ночь стояла она в воде,

а утром,

этак часам к шести,

вдруг начала расти.

Пустила корни она, а там —

набухли почки на ней, а там —

раскинуло веточки над водой

веселое деревцо.

И толстые тюбики стали в круг,

и начался танец,

и это был

танец маленьких дикарей

из племени Акварель.

Трубила розовая труба.

Зеленый буйствовал барабан.

Нес оранжевый человек

солнце на голове.

Дальше форменный был содом.

Хлопал ставнями синий дом.

Лошадь, красная, как пожар,

по черной неслась траве.

Но тут шагнуло под деревцо