Читать книгу - "Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский"

ветров над ней причитали.

Сталь от самого от начала

строчку каждую отмечала.

И остались на ней отметки

то от камня, а то от ветки,

то от проволоки колючей,

то от чьей-то слезы горючей.

А она все живет, не старится.

Я уйду,

а она останется,

как та книга,

неброско изданная,

но в которой лишь правда истинная,

и суровая, и печальная,

грозным временем отпечатанная.

«Когда я решил распрощаться уже и проститься…»

Когда я решил распрощаться уже и проститься

с моею печалью, с моими минувшими днями,

какая-то с облаком схожая черная птица

как бы ненароком в окошко мое заглянула.

Когда я решил и решился уже распрощаться

с моими прошедшими днями, с печалью моею,

та странная птица,

как бы на правах домочадца,

негромко, но твердо в окошко мое постучала.

Как бы на правах прорицателя и ясновидца,

которому тайны разгадывать – плевое дело,

та странная, с облаком схожая черная птица

насмешливым глазом своим на меня поглядела.

Как бы на правах ясновидца, провидца, пророка,

которому ведомо все, что случится со мною,

она посмотрела насмешливо – дескать, не выйдет,

она головой покачала – и нечего думать.

Но я уже принял решенье, решил и решился,

и ваша усмешка, она здесь едва ли уместна.

Я знаю давно вас,

и мне ваше имя известно —

вы просто нахальная глупая птица, и только.

А я уже принял решенье, и я уплываю —

решил и решился, и я уплываю, прощайте —

по черной воде уплываю,

прощаясь безмолвно

с прошедшими днями, с минувшей печалью моею.

Я принял решенье, решился,

и как отрешенье

от той миновавшей печали и дней миновавших

внизу подо мною темнеет мое отраженье,

по черному руслу, по черной воде уплывая.

По черному руслу – прощайте —

все дальше и дальше,

все глуше и глуше, все тише вокруг и безлюдней.

И только одна эта странная черная птица

все смотрит мне в душу насмешливым глазом

печальным.

«Каждый выбирает для себя…»

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе

слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе.

Щит и латы. Посох и заплаты.

Мера окончательной расплаты.

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя.

Выбираю тоже – как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

«Кровать и стол, и ничего не надо больше…»

Кровать и стол, и ничего не надо больше.

Мой старый стол, мое фамильное владенье,

моя страна, моя великая держава,

и мой престол, где я владыка суверенный,

где, высшей власти никому не уступая,

так сладко царствовать, хотя и не спокойно.

Мой старый стол, мое распаханное поле,

моя страда, моя поденная работа,

моя неспешно колосящаяся нива,

где так губительны жара и суховеи,

и так опасны эти ливни затяжные,

но тем прекрасней время жатвы запоздалой.

Мой старый стол, мои форты, мои бойницы,

мои окопы и поля моих сражений,

мои лежащие во прахе Фермопилы,

мой Карфаген,

который трижды был разрушен,

Бородино мое и поле Куликово,

следы побед моих былых и поражений,

где в двух шагах от Шевардинского редута —

Аустерлица окровавленные камни.

Мой старый стол, мой отчий край,

мой дальний берег,

моя земля обетованная, мой остров,

мой утлый плот, моя спасительная шлюпка

над штормовою глубиной девятибалльной,

меня несущая меж Сциллой и Харибдой

на свет маячный,

одинокий свет зеленый

горящей за полночь моей настольной лампы.

Мой старый стол, моя невольничья галера,

мой горький рай, моя сладчайшая Голгофа,

я так люблю твою негладкую поверхность,

и мне легко, когда я весь к тебе прикован,

твой раб смиреннейший, твой узник

добровольный,

я сам иду к тебе сквозь все, что мне мешает,

сквозь все, что держит, что висит на мне

и давит —

сквозь лабиринты, сквозь чащобу,

сквозь препоны —

Лаокооном – сквозь лианы – продираюсь,

к тебе, к тебе – скорей надеть свои оковы!..

Кровать и стол, и ничего не надо больше…

Ты скажешь – полноте, мой друг,

в твои-то лета!

Но я клянусь тебе, что это не притворство,

не лицемерье, не рисовка и не поза,

и ты живи себе как знаешь, бог с тобою,

а мне и этого хватило бы с лихвою —

мой старый стол, где я пирую исступленно

и с всемогущими богами пью на равных,

моя кровать, где я на миг могу забыться

и все забыть, и всех забыть, и быть забытым,

чтоб через миг услышать вновь,

как бьет копытом

и мордой тычется в меня своей шершавой

мой старый стол, мой добрый друг

четвероногий,

мой верный конь, мой Росинант неутомимый.

– Вставай, вставай, – он говорит, —

уже светает,

уже проснулись и Севилья, и Кордова,

и нам пора опять в далекую дорогу,

где ждут нас новые и новые сраженья

и где однажды свою голову мы сложим

(а это, в сущности, и есть мое призванье)

во славу нашей несравненной Дульсинеи

(чего