Читать книгу - "Злато Светозара - Аисс Виал"

Разг. То же, что осоловелый . Расслабленный, бессмысленный, полусонный вследствие усталости или опьянения.[11] КРИВОДУ́ШНЫЙ , — ая , — ое ; — шен , — шна , — шно . Устар. Поступающий против совести, кривящий душой; неискренний, лицемерный.[12] СТРЯПУ’ЩАЯ , ей, ж. (простореч. устар.). Помещение, где стряпают, кухня. Прохорыч! пойдем-ка в стряпущую; там и еще рюмку поднесу. Салтыков-Щедрин.[13] Исполнитель Пелагея, песня «Гаю-гаю». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[14] ПОЛНО́ЩНЫЙ , ПОЛУ́НОЩНЫЙ и ПОЛУНО́ЩНЫЙ, — ая , — ое . Устар. Полночный.

Глава 10 Ненаглядово

Глава 10 Ненаглядово

Что хорошо, то хорошо; а что лучше, то лучше.

Пословица

Разве думала Лагода, что уже так скоро придётся слово, оброненное Гордею Милорадовичу в ту памятную безумную ночь, сдержать? И седмицы не прошло, а удручённая тягостными мыслями Вышенега ужо тайно держала путь с нею, Оляною да Веселиною в Ненаглядово.

— От дяди Гордея нет вестей? — безрадостно дорóгою пытала Вышенегу заскучавшая Оляна.

Вдова Милорада досадливо покачала головой и прижала к себе Олянку.

Жалость брала Вышенегу: забыл Огнеслав о существовании дочери своей… и матери… и брата рóдного… и чести Милорадовечей!

Внимая «мудрым» советам Безродного, предался открыто старший сын любодеянию[1] . Греховному любодеянию! Не иначе! Ведь чужая невеста, всё одно что жена! ВЛАСТА, бесстыдница, предметом сокрушительной страсти стала для вящего князя!

Стыдóба поглотила терем Милорадовичей!

Но пуще сей беды, Вышенегу печалило безвестие о Гордеюшке. И не одну её печалило…

Как ускакал на рассвете после приезда гостей доброградовых из отцовского дома Гордей Милорадович, так никто его и не видел. Весточка лишь однажды о нём прилетела: добрался Гордей Белокаменки выжженной, лагерем стал у заставы северной, а на недалёкое утро, словно в бездну канул! Одного его в лагере и не досчитались.

Белояр Багреев, топча свою гордость, челом бил к ногам Огнеслава, выпрашивать стал подмогой выступить Гордею Милорадовичу, разыскать его, коли Богу будет угодно.

Токмо тут спасовский князь, раз глянув на мать, своим умом и блеснул: соизволением уважил.

Не стал Белояр откладывать отъезд свой, прямиком рванул к заставе.

Весёла намедни попыталась образумить Властелину, всё без толку. Лагода, хорошо зная Власту, такой мысли не припускалась, лишь укором колола, авось втемяшит срамнице, что грехи любезны доводят до бездны!

— Власта, за что отца срамишь⁈ Как Радомиру в глаза смотреть будешь? Худое худым и кончится!

— Не твоя забота, рыжая! Не смей поучать меня, коль сама супротив отцовой воли идёшь! Думаешь, не знаю, почему хромою назвалась? Бежать хотела в лесу? Ха-ха! Гордей проворнее оказался? Хлебнула⁈ На Огнеслава очёса взметнула! Не бывать тебе его женою! Ты для него, что муха назойливая! Я! Я одна власть над ним имею! МНЕ быть хозяйкою Спасово! Эко! Разжалобить отцом да Запаловым радела!..

— Ну и дрянь же ты, Власта! — не стерпела поруганье отца Лагода.

Властелина ж браниться в ответ не стала, ибо замахнулась на Лагоду.

За малым у лица удержала руку сестры Лада, а переведя гневный дух, как можно спокойно отповедью наградила:

— Глупая, не нужен мне Огнеслав твой могутнейший! Не желаю я притворствовать, как ты, и не желаю быть замужней! Я одним богатством дорожу — БЛАГОДЕНСТВИЕМ[2] ДОБРОГРАДА!

— ОТТОГО речи ведёшь эдакие, что не познала мужа достойного ласки! Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялочко заиндивело, — дразня, пропела искушённая в плотских утехах Власта. — Думала, ТЕБЕ выбирать доведётся мужа из князей именитых⁈ Я СТАРШАЯ, мне и мудрить, кому женою быть!

— За недобрым пойдёшь, на беду набредёшь! Жаль мне тебя, Власта! — устала пререкаться Лагода, смущенная словами сестры порочной.

Так вскорости сёстры младшие и покинули с Вышенегою Спасово, прямиком направляясь в Ненаглядово…

Ненаглядово. Дивный град! Младой. Шумливый, весёлый! Кого не увидишь в его сердце — ярмарочной поляне! Здесь потешников, как звёзд на небе: и при́шлых, и местных. Всем тут рады: лицедеям и чудодеям, канатоходцам и кукловодам, плясунам и певунам, дударям и струнщикам. Всё в нём ново, всё не по-таковски! Да не токмо праздный труд здесь обласкан. Кольми паче ценится в граде сём творение затейников да умельцев. Подаренье их изобретений ненаглядовским кормильцам: землепашцам да скотникам — благость небес!

Терем княжий в Ненаглядово по величине Спасовскому дворцу уступал, благолепием ж — нисколько! Уж дивно приглядный! Замысловатость потолочных сводов, глянец древесных настилов, живописность резных стен — всё глаз изумляет!

Узорчатость стен то сказкой обернётся, то библейскими преданиями. Экий мастер приложил руку! Глаза не отвести от полотен древесных затейливых…

Оляна с гордостью выдала имя одного из резчиков гостьям-сёстрам:

— И дядька мой руку приложил к сим полотнам!

— Гордей Милорадович⁈ — в один голос дивились Светозаровны.

— Он самый!

Мать хозяина чýдного терема лишь всхлипнула, пáмятуя, что Гордеюшка, ейный славный, в беде неведомой.

— Вышенега, не раньте душу свою! — откликнулась первою, на диво, молчаливая Лагода. — Уж тот, кто и мало знает вашего сына младшего, сомненьям не предастся, что небеса наградили его не только искусностью мастеров, но и воинской удалью! Не поддастся он тёмным силам! Себя убережёт, домой вернётся!

— Благодарствую, Лагода, за слова твои утешные! Мать веры в то никогда не обронит, да чует моё сердце, боль томит его тело крепкое, мысли кручинные по капле сокрушают силушку сына. В неволе он, глазами вижу и денно и нощно! Мне молитвы токмо и слагать за здравие его да благоденствие… одной, — вздохнула княгиня, заслуженно ропща на старшего сына.

Одначе заблуждалась Вышенега…

Не одну ночь уж тайно Лагода Дажьбога мольбою о том же истомила. Как узнала, что нет о нём ни слуху ни духу, так и слезницы[3] идолу наполнять.

Совесть замаяла Лагоду, ведь не было в деяниях его к ней худого, благоволил он к ней, невестой готов был назвать… А она-то что же? Своё заладила: «Быть вольною желаю!» Дак душой не кривила княжна: «Доброград родимый оставить навсегда возможно ли?» — мыслила она и ныне.

По приезде, как одной довелось остаться, с теми ж мыслями тяжкими Лагодка с лёгкостью разыскала ненаглядовское капище с новоликими богами, утопающее в зелени прибрежной. Не обманул Гордей: озарялось оно ярким светом завсегда — и солнечным, и ночных светил[4] дивных.

Требу разложила Лагодка, огневище развела, славить рьяно начала отца божьего. Окончив обряд, села подле ног идола, лицом к речной долине. Подставила лицо ветру ласковому и тихо песнь запела:

Ни земли, ни воды, ничего…[5]