Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

под контролем. В случаях из области психиатрии глубинная природа грез стерта. «Двойник» часто поддерживается интеллектом, фиксирующим свидетельства, которые, может быть, являются лишь галлюцинациями. Порой и сами писатели перегибают палку, населяя реальность фантасмагорическими существами. Они стараются ошеломить нас невиданными психологическими трюками.

Сколько материалов, для нас слишком объемных, столько и опытов, в которых мы не участвуем. Никогда литературный опиум не пьянил моего воображения.

Вернемся же к простой грезе – той, что нам близка. Нередко греза отправляется за нашим двойником в какие-то иные, далекие края. Еще чаще – в давно минувшее былое. И затем, после этих раздвоений, еще связанных с нашей историей, приходит другое – если бы мы «мыслили», назвали бы его философским раздвоением: где я? кто я? отражением какого бытия я являюсь? Но эти вопросы слишком вдумчивы. Философ подкрепил бы их сомнениями. На деле же греза раздваивает бытие мягче, естественнее. И с каким разнообразием! Есть грезы, где я меньше себя самого. Зато тень обретает плотность бытия, становясь более проницательным психологом, чем психолог в обычной жизни. Эта тень знает бытие, которое через грезу удваивает бытие мечтателя. Тень – двойник нашей сущности – познает в наших грезах «глубинную психологию». Таким образом, существо-проекция грезы – ведь наше мечтающее «я» есть существо-проекция – также удвоено, как и мы сами; оно, как и мы, есть и анимус и анима. Вот мы и нашли узел всех наших парадоксов: «двойник» есть двойник двойственного существа.

И вот, в самых одиноких грезах, когда мы вызываем образы ушедших или идеализируем тех, кто нам дорог, когда за чтением обретаем свободу жить одновременно как мужчина и женщина, – мы чувствуем, как вся жизнь удваивается – прошлое удваивается, все существа через идеал удваиваются, и мир вбирает всю красоту наших химер. Без химерической психологии нет и психологии настоящей, психологии целостной. В своих грезах человек – повелитель. Психология наблюдения, изучая реального человека, обнаруживает лишь существо, лишенное короны. Чтобы подвергнуть анализу все психологические возможности, доступные одинокому мечтателю, следует взять за основу девиз: я один, значит нас четверо. Одинокий мечтатель сталкивается с четырехполюсными ситуациями[123].

Я одинок, и вот я мечтаю о существе, которое исцеляло мое одиночество, которое могло бы исцелить все мои одиночества. Его жизнь вносила в мою жизнь идеализацию, все возможные идеализации, которые удваивают жизнь, возносят ее к вершинам, заставляют самого мечтателя непрерывно удваиваться, следуя великим словам Патриса де Ла Тур дю Пена[124] о поэтах, что находят «свою основу, воспаряя»[125].

Когда грезы приобретают такую окраску, это уже не простая идеализация живых существ. Это глубинная психологическая идеализация, работа созидательной психологии. Греза выводит на свет эстетику психологии. Объект идеализации вступает в диалог с тем, кто его идеализирует. Он говорит, подчиняясь своей собственной двойственности. В грезе одинокого мечтателя звучит концерт на четыре голоса. Для двойственного существа, которым он становится, говоря со своим двойником, дуального языка уже недостаточно, нужен двойной дуальный – «четверной». Один лингвист рассказал нам, что есть языки, где подобное чудо существует, правда, не назвал народ мечтателей, говорящих на таком языке[126].

Именно здесь сочетания мысли и грезы, психической функции реального и функции ирреального переплетаются и множатся, даруя нам чудесные плоды творческого воображения человека. Человек – существо, созданное воображать. Ведь функция ирреального действует в равной мере как в человеке, так и во вселенной. Что мы знали бы о другом, если бы не воображали его? Какие глубины психологии открывает нам писатель, создавая своего героя, и все те поэты, что чудесным образом возвеличивают человеческое! Именно такие превосхождения мы и проживаем, не смея высказать, в наших молчаливых грезах.

О, сколько мыслей непокорных, нескромных в мечтательном уединении! Какое воображаемое общество рождает одинокая греза!

А самое близкое нам существо, наш двойник – двойник нашего двойного бытия, – в каких пересекающихся проекциях он оживает! Так, в ясных грезах, мы познаем нечто сходное с внутренним переносом – Übertragung, который выносит нас за пределы нашего «я» в наше другое «я». И вот вся схема, предложенная нами выше для анализа межчеловеческих отношений, оказывается работающим, полезным инструментом анализа наших грез одинокого мечтателя.

Однако вернемся назад. Конечно, в алхимических трактатах найдется множество гравюр с изображением алхимика и сестры[127], стоящих перед атанором[128], в то время как полуобнаженный подмастерье что есть мочи раздувает огонь в нижней части горна. Но разве эта картина отображает действительность? Алхимику бы очень повезло, найди он подругу для медитаций, сестру в грезах. Почти наверняка он работал один, как и все великие мечтатели. Перед нами – ситуация грезы. Все персонажи – и задумчивая сестра, и раздувающий горн помощник – выдуманные опоры воображения. Психологическое единство картины достигается перекрестными переносами. Все эти переносы – внутренние, интимные. Они связывают двойника с другим интимным двойником. Доверие алхимика к своей медитации и трудам рождалось из поддержки, которую дарил ему двойник его двойника. В глубинах своего существа он получал помощь от сестры. Его анимус за работой черпал силы в преображенном женском начале.

Таким образом, старинные гравюры и тексты в нашем воображении доносят до нас отголоски утонченной психологии. Алхимия – это тонко нюансированный материализм, который можно понять, лишь участвуя в нем с женской чувствительностью, при этом не забывая и о вспышках мужской ярости, с какими алхимик терзает материю. Алхимик жаждет познать тайну мира, как психолог – тайну сердца. Рядом с ним сестра – она всё смягчает. В недрах любой грезы мы находим это существо, вечную спутницу, углубляющую сущее. Когда в поэтических строках возникает слово «сестра», я слышу далекое эхо алхимии. Кто автор этого текста – поэт ли? а может, алхимия сердца? Чей голос звучит в этих великих словах?

Приди, сестра, молись со мной,

Чтоб вновь обресть покой растений вечный[129].

«Покой растений вечный» – какая мудрость анимы, какой символ отдохновения души в мире, достойном грезы!

XI

Обозначив – надо признать, весьма опрометчиво – парадокс наших четырехполюсных мечтаний, мы лишились привычной опоры в поэтических грезах. С другой стороны, если бы мы позволили себе поискать ссылки в ученых книгах, мы бы без труда набросали философию андрогинного существа. Наша единственная цель – привлечь внимание к поэтике андрогинности, которая развивалась бы в направлении двойной идеализации человеческой природы. В любом случае мы читаем по-другому, более вовлеченно, ученые труды об андрогинии, если осознаем потенциал анимуса и анимы, соприсутствующих в глубине каждой человеческой души. Осознав в себе эту двойственность анимуса и анимы, мы могли бы освободить мифы от груза