Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

разговаривают, и тот отзывается, разбухает под рукой мастера. Анима, выходя из оцепенения, принимает льстивые речи анимуса. Руки грезят. Между рукой и вещами разворачивается целая психология. В этой психологии роль логичных идей ничтожна. Они остаются на периферии, следуя, как говорил Бергсон, пунктирной линии наших привычных действий. Тайна вещей, как и тайна души, скрыта внутри. Греза о сокровенном – всегда человеческом сокровенном – открывается тому, кто проникает в тайны материи.

Если за внимательным чтением алхимических книг мы не улавливаем всех отголосков грезы, облеченной в слова, мы рискуем стать жертвами искусственно перенесенной объективности. И в самом деле, следует опасаться присвоения субстанциям, задуманным как безмолвно живые, статуса неодушевленного мира современной науки. То есть мы должны снова и снова собирать воедино идеи и грезы. Для этого всякую алхимическую книгу следует прочитывать дважды – с точки зрения историка науки и с точки зрения психолога. Юнг очень удачно выбрал название своей работе: «Психология и Алхимия». И психология алхимика – это психология грез, стремящихся воплотиться в опыты над внешним миром. Между грезой и опытом нужен двуязычный глоссарий. Возвеличение названий субстанций становится прелюдией к опытам над «возвеличенными» субстанциями. Алхимическое золото – это овеществление странной жажды власти, превосходства, доминирования, которая движет мужским началом одинокого алхимика. Золото нужно мечтателю не для социального применения когда-нибудь потом, а для немедленного психологического действия – чтобы царствовать в величии своего анимуса. Ведь алхимик – это мечтатель желающий, он наслаждается желанием, он возвеличивается в своем «великом желании». Взывая к золоту – тому, что вот-вот родится в подземелье грез, – алхимик просит золото, как раньше взывали к Индре, «явить свою силу». Именно так алхимическая греза формирует сильную психику. О, сколько же мужского в этом «золоте»!

И слова бегут впереди, всегда вперед, маня, увлекая, окрыляя – возвещая и надежду, и гордость. Голос грезы субстанций вызывает материю к рождению, к жизни, к одушевлению. Здесь литература обладает прямым действием. Без нее всё гаснет, события теряют ореол своей значимости.

Так алхимия предстает наукой сакральной. Во всех своих размышлениях анимус алхимика живет в мире сакральной торжественности.

VII

В психологии единения двух любящих существ диалектика анимуса и анимы выступает как явление «психологической проекции». Мужчина «проецирует» на любимую женщину все те ценности, которым поклоняется в своем собственном женском начале. И, соответственно, женщина «проецирует» на любимого мужчину все те ценности, которые стремится присвоить ее собственный анимус.

Равновесие двух пересекающихся «проекций» формирует крепкий союз. Когда та или иная из этих «проекций» разбивается о суровую реальность, начинаются драмы жизни, потраченной впустую. Однако эти драмы мало занимают нас в данном исследовании воображенной, воображаемой жизни. Греза как раз всегда открывает перед нами возможность отстраниться от семейных драм. Одна из ключевых функций грезы – избавлять нас от житейских тягот. В нашей аниме действует настоящий инстинкт мечтания, этот инстинкт и дарит психике непрерывность покоя[120]. Психология идеализации – вот всё, что нас теперь интересует. Поэтика грезы должна воплотить все идеализирующие мечтания. Недостаточно заявить, следуя шаблону психологов, что идеализирующие грезы – это побег от реальности. Ирреальное надежно выполняет свою функцию в слаженной идеализации, в идеализированной жизни, которая согревает сердце и придает существованию настоящий динамизм. Идеал мужчины, проецируемый анимусом женщины, и идеал женщины, проецируемый анимой мужчины, – это связующие силы, способные одолеть препоны реальности. Любовь живет в идеальном мире, возлагая на партнера воплощение того идеала, о котором грезит. В сокровенном уединении грез оживают не тени, но лучи, зажигающие зарю любви.

Итак, психолог в своем описании действительности справедливо определит место реальности идеализирующих сил, если поместит в основание человеческой психики все потенции, обозначенные диалектикой анимуса и анимы; ему предстоит установить четырехполюсные отношения между двумя психиками, где каждая включает и потенцию анимуса, и потенцию анимы. Тонкое психологическое исследование, ничего не упускающее – ни реального, ни идеального, – должно анализировать психологию единения двух душ по следующей схеме:

Именно на этой клавиатуре из четырех сущностей в двух лицах следует изучать добро и зло всех близких человеческих отношений. Разумеется, все эти многообразные связи двух мужских начал и двух женских то усиливаются, то ослабевают, то истончаются, то вновь крепнут вслед за перипетиями жизни. Эти связи живые, и психолог должен постоянно измерять силу их натяжения.

По сути, греза воображающего сознания каждого писателя-романиста следует за множественными проекциями, которые позволяют ему поочередно жить то как анимус, то как анима внутри своих персонажей. Любовные перипетии Феликса и г-жи де Морсоф в «Лилии долины» резонируют на всех струнах четырехполюсных отношений, особенно в первой половине книги, где Бальзаку удалось выдержать роман в тональности романа грез. Этот роман грез настолько уравновешен, что я с трудом воспринимаю концовку книги. В финале романа анимус Феликса кажется мне фальшивым, это мужское начало как будто взято со стороны и прилеплено Бальзаком к своему персонажу. Двор Людовика XVIII предстает в книге как миф о дворянской жизни, который мне трудно связать с простой и глубокой жизнью Феликса в начале. Гипертрофированный анимус искажает подлинный характер персонажа.

Но, вынося подобные суждения, я заступаю на чужую территорию. Я не умею грезить над романом, до конца следуя за сюжетной линией. В подобных историях я нахожу столь мощную динамику, что ищу отдыха в психологическом пространстве, где могу присвоить себе страницу, обратив ее в грезу. Читая и перечитывая «Лилию долины», мне каждый раз грустно оттого, что Феликс покинул свою реку, «их реку». Разве замка Клошгурд и всей Турени в придачу не было достаточно, чтобы мужское начало Феликса обрело источник силы? Неужели у Феликса – этого мальчика с несчастливым детством, почти не знавшего матери, – не было шанса стать настоящим мужчиной, проживая верную любовь? Как вышло, что возвышенный роман грез превратился в социальную, почти историческую хронику? Подобные вопросы – не что иное, как признание читателя, который не способен воспринимать книгу объективно, словно книга постоянна и неизменна.

Как можно сохранять объективность перед книгой, которую любишь, любил и перечитывал в разные периоды жизни? У такой книги есть читательское прошлое. При новом чтении страданием отзываются уже другие страницы. Да и страдание не то, и надежда, конечно, уже другая с каждой новой ступенькой читательского опыта. Разве можно дважды пережить надежды первого чтения, если ты уже знаешь, что Феликс станет предателем? Искания в мужском и женском началах на разных этапах жизни приносят разные богатства. Великие книги всегда остаются психологически живыми. Они не заканчиваются с последней страницей.

VIII

Схему, приведенную нами выше, дает Юнг в своей работе, посвященной «переносу» (Übertragung). Там он применяет