Читать книгу - "Бесит в тебе - Ана Сакру"

интимное, а скорее как доказательство полной беспомощности.

Потому не вызвала даже малейшего интереса в крови.

Но сейчас…

Я пытаюсь контролировать лицо и взгляд, но и сам чувствую, что у меня глаза плотоядно загорелись.

Горячий ток простреливает позвоночник до самого копчика. Ноздри вздрагивают. Сжимаю челюсти, прокатив по щекам желваки.

Лиза, она… красивая, если содрать с нее эти бабушкины тряпки.

Красивая, белокожая, золотоволосая, зеленоглазая, уязвимо- беспомощная перед мужчиной, неопытная до предела. И в этом что-то есть. Манящее, торкающее. В чем-то я Линчука понимаю. Ее непорочность и старомодность как вызов, может и демонов разбудить.

Наблюдаю исподлобья, как торопливо застегивается и приводит себя в порядок, стоя ко мне спиной. Лишним, очень неуместным сейчас возбуждением болезненно тянет.

Так, ладно…

Вдох- выдох. Забыли.

Встряхиваю головой, сбрасывая ощущения. Глупость какая в голову лезет.

А ведь просто сиськи увидел, пусть и очень симпатичные. Надо бы в клуб сходить на выходных и кого-нибудь найти. Мой одинокий целибат что-то затянулся с прошлого месяца, а это всегда плохо сказывается на мозгах.

— Вот телефон. Звони сестре, чтобы вещи привезла, — кладу трубку на стиралку, называю свой адрес.

И, включив Лизе душ, сматываюсь из ванной, решая больше не смущать свою гостью.

И выдохнуть самому.

19. Лиза

В десятый раз наверно проверив, точно ли я закрыла дверь в ванную после того, как отдала телефон Чижову, я непослушными слабыми пальцами сдираю себя одежду.

Сухая истерика сотрясает изнутри. Туман в голове практически полностью рассеялся и у меня больше нет обезболивающего в виде него.

Я помню и осознаю каждую секунду, каждое движение, каждое касание. И хочется кожу содрать с себя вместе с ненавистной блузкой.

Я все это позволила.

Почему я не сопротивлялась?! Разве то, что Линчук мне что-то подсыпал, оправдание?! Нет, не может быть никаких оправданий! Сама себя я оправдать не могу.

Сейчас мне кажется, что я могла бы его оттолкнуть. Хотя бы больше сил приложить к этому могла, могла пробовать и пробовать. Но я не хотела! Мне словно лень было. И то, что должно было произойти, не казалось таким уж ужасным.

Я помню свое состояние безволия. Странную смесь безразличия и острой жалости к себе. Как так можно? Сейчас мне противно, я не понимаю себя. Стыдом изнутри сжигает.

То, как он трогал меня, его язык у меня во рту, запах, давление паха на трусы. Тело скручивает спазмом, и наверно меня бы вырвало сейчас повторно, если бы было чем.

Еще Ванин взгляд помню, когда он в комнату влетел. И жгучим стыдом обваривает еще раз.

Так сильно, что вслух тихонько скулю, становясь под теплые упругие водяные струи. Чижов смотрел на меня, а я даже не прикрывалась. Будто приглашала присоединиться, будто у меня совсем нет стыда. Что он обо мне подумал?

Известно что…

Вон как сейчас взглянул, когда я так глупо рывком размотала простынь на груди. Как волк на овечку. Только что зубами не клацнул, облизнувшись.

А ведь Иван, кажется, совсем не такой. Но это с хорошими достойными девушками.

А с распутными девками такой, да? С такими как я.

Нет, я не боюсь, что он на меня накинется против воли. Но что теперь думает вот так, боюсь. Теперь все так думать будут наверно.

Я сильная, я справлюсь, но сейчас от этого хочется рыдать. И я правда плачу, даже сама не замечая. Теплая вода лупит по плечам и лицу, упругие струи смешиваются со слезами, закручиваясь в водостоке.

Беру мочалку, какой-то гель для душа. Остервенело тру себя до красноты, особенно грудь и бедра. Но кожа не кажется чище. Наоборот, фантомные следы прикосновений Линчука будто только сильнее въедаются в тело, запечатываясь дерзким мужским запахом Ваниного жидкого мыла.

Словно они все уже меня трогали. А я просто позволяла. Как бездушная, развратная кукла.

Всхлипнув, резко перестаю растирать себя. Смываю пену, выключаю воду и выхожу из душевой.

От меня остро пахнет Чижовым теперь, мне от этого плохо. Не то, чтобы его запах мне был неприятен, на самом деле наоборот.

Но он такой мужской, а я не хочу сейчас на себе ничего мужского.

Я очиститься поскорее хочу.

Когда начинаю одеваться, понимаю, что не во что. Блузка без пары пуговиц, пропахла рвотой, Линчуком и моим позором. Я на нее даже смотреть не могу, не то, что обратно натянуть.

С халатами у Чижова в ванной тоже не задалось — ни одного нет. Только огромные махровые полотенца, больше напоминающие покрывала. И где только взял такие. На заказ их что ли шьют? Заворачиваюсь в одно как в кокон, надеваю трусы, остальное отправляю в стирку вместе с Ваниным пуховиком.

Тоня обещала приехать в течение пары часов и привезти мне всю одежду. Очень пыталась разузнать что именно произошло, но, когда поняла, что я пока не в состоянии рассказать нормально, пытать меня перестала.

Я вообще пока не уверена, что смогу кому-нибудь все рассказать. Разве что на исповеди…спустя какое-то время. Точно не завтра, и не послезавтра. Когда-нибудь…

Странно, обычно душу всегда сразу хочется облегчить, и, даже когда дома приходилось исповедоваться перед собственным отцом, я со смиринением и готовностью это делала. Но сейчас от одной мысли, что мне пришлось бы тяте признаваться в произошедшем, в венах стынет кровь. Да и отцу Тимофею из нашего прихода здесь…Нет.

Я не могу пока. Стыдно. Даже в тихой молитве, в мыслях к Богу позорно это повторять.

Для того, чтобы выйти из ванной, мне требуется некоторая смелость. Но сидеть здесь два часа в ожидании, когда Тоня приедет, слишком уж глупо. Тем более, что Иван уже пару раз кричал мне, переживая, все ли в порядке.

До сих пор не верится, что он пришел за мной. Уж от кого не ожидала… Провидение.

И как-то неловко теперь совсем уж так показательно сторониться Чижова. Ведь я должна быть ему благодарна.

И я благодарна, до самой глубины души, но и…

Он нес меня сейчас на руках будто пушинку. И я чувствовала, какое у него горячее и твердое тело, какая физическая сила в нем, как сердце сильно и быстро стучит у самого моего уха.

Видела, поглядывая из-под опущенных ресниц, как кадык проезжается по крепкой шее, как щетина пробивается на щеках и подбородке. Ловила, как пахнет от него — горьковато, терпко и одновременно свежо, так по-мужски.

Подмечала это все, и по коже колкие мурашки бежали, а в животе странно скручивало от волнами приливающего тепла