Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

не революций и последовавшей за ними Гражданской войны, а сталинской государственной политики. В повести «Кончина», созданной в конце 1960-х годов, В. Ф. Тендряков вспоминал о страшных событиях в истории страны:

В Петраковской, по соседству, падал скот от бескормицы, люди ели хлеб из крапивы, колобашки из куглины, пареную кашу из дягиля. И не в одной Петраковской. По стране шел голодный год — тысяча девятьсот тридцать третий.

В районном городе Вохрово, на пристанционном скверике, умирали высланные из Украины раскулаченные куркули. Видеть там по утрам мертвых вошло в привычку, приезжала телега, больничный конюх Абрам наваливал трупы.

Умирали не все, многие бродили по пыльным, неказистым улочкам, волоча слоновьи от водянки, бескровно голубые ноги, собачьи просящими глазами ощупывали каждого прохожего. В Вохрове не подавали; сами жители, чтоб получить хлеб по карточкам, становились с вечера в очередь к магазину.

Тридцать третий год…[1503]

Впрочем, в отличие от Первой мировой войны и ранних этапов Гражданской войны, колоссальные потери и неурядицы, обрушившиеся на крестьян, в глазах многих — и членов партии, и беспартийных — имели кажущееся рациональным оправдание: Советский Союз по-прежнему находился в кругу враждебных держав. Если причиной кровопролития, через которое прошли русские рабочие и крестьяне в 1914–1918 годах, была «отсталость» самого эксплуататорского царского государства, то форсированная индустриализация — «пятилетка в четыре года» — и полный государственный контроль над производством были исторически необходимы, если Советская Россия не хотела, чтобы ее вновь «били за отсталость», как выразился И. В. Сталин в знаменитом выступлении 1931 года, критикуя тех партийных руководителей, которые полагали, что взят слишком большой темп.

Неизвестно, имела ли эта витиеватая риторика сколько-нибудь заметное значение в ситуации, когда была разрушена вся прежняя жизнь советской деревни. Несомненно, она не подействовала на все более активную оппозицию Сталину и не принесла ему больше голосов на партийном съезде в 1934 году. Темпы преобразований в стране не могли быть ослаблены. Точно так же нельзя было утихомирить и крестьянский гнев. «В две ночи, — отмечал в „Поднятой целине“ М. А. Шолохов, — было ополовинено поголовье рогатого скота в Гремячем… „Режь, теперь оно не наше!“, „Режьте, все одно заберут на мясозаготовку!“, „Режь, а то в колхозе мясца не придется кусануть!“ Ответ был не менее решительным: „Режут скотину, гады! Готовы в три горла жрать, лишь бы в колхоз не сдавать. Я вот что предлагаю: нынче же вынести собранием ходатайство, чтобы злостных резаков расстрелять!.. Расстрелять, говорю. Перед кем это надо хлопотать об расстреле?.. Теперь надо со всей строгостью“»[1504].

Впрочем, по мере того как Адольф Гитлер укреплял свою власть, начал отправлять в концлагеря сперва немецких коммунистов, а потом и евреев — категории людей, для него сходных, — а затем обманул Францию и Англию, введя войска в демилитаризованную Рейнскую область, угроза того, что Россию снова будут обвинять в отсталости, становилась все более очевидной. И это использовал Сталин для оправдания Большого террора 1936–1937 годов. Участникам больших судебных процессов было предъявлено обвинение — убедительное, хотя и насквозь лживое — в том, что все они входили в состав подконтрольного немцам антисоветского блока. Апогеем Большого террора стал расстрел в 1937 году героя Гражданской войны М. Н. Тухачевского: личные подозрения в отношении «лучшего друга народа» подкреплялись параноидальным страхом перед врагами и соперниками. Тем не менее после Мюнхенского пакта и захвата Германией Судетской области, принадлежавшей Чехословакии, было трудно отрицать, что над Советской Россией нависла реальная угроза, подробно изложенная Адольфом Гитлером в манифесте «Моя борьба». Твердолобых сталинистов это могло привести к убеждению, что только предвидение Великого вождя, требовавшего ускоренной индустриализации, создало бы возможность того, что Советская Россия выдержит германское нападение. Для них были вполне оправданы гигантские материальные и личные потери, понесенные как на ранних, так и на поздних этапах Гражданской войны в России. Безусловно, после вторжения Гитлера в июне 1941 года крупные промышленные комплексы, созданные в ходе первых пятилеток, сыграли ключевую роль в обеспечении важнейших побед России: и в битве под Москвой, и в сражении за Сталинград, и в ошеломляющей битве под Курском, где сталинские танки Т-34 одержали победу над германскими бронетанковыми силами. В армии по-прежнему шли расправы над провинившимися командирами и ненадежными солдатами, но после Курской битвы в 1943 году в Кремле стали объявлять о каждом новом успехе Красной армии, вплоть до взятия Берлина в 1945 году. Красная армия сумела опередить британские и американские войска. Одержав победу во Второй мировой войне, Сталин и сталинизм остались единственными наследниками европейских тоталитарных систем, во многом порожденных самой революционной Россией.

Дефицит и потери после Великой Отечественной войны

Хотя эта тема остается недостаточно исследованной, трудно себе представить, чтобы ужасы и тревоги, связанные с дефицитом, а также травмы и страдания, вызванные потерями, не господствовали в эмоциональной сфере и после окончания Великой Отечественной войны. Как и в 1914 году, сама военная терминология подразумевала всеобщий патриотизм, как бы ни обстояло дело в реальности. Города-герои Ленинград и Сталинград сделались местами печальных воспоминаний и душевных травм, связанных с выживанием. Они стали официальными памятниками стойкости и самопожертвования советского народа. По статистическим данным, Советская Россия потеряла в два с лишним раза больше солдат, погибших в бою или умерших от ран (более 10 млн), чем все прочие участники войны, вместе взятые, включая Германию и Японию. Число погибших гражданских лиц в СССР составило примерно 7 млн человек, в то время как в Германии — 800 тыс., а в Японии — 700 тыс. Однако реальные цифры людских потерь в СССР, наверное, были еще выше[1505].

Эти потери, разумеется, оправдывались как жертвы, требовавшиеся для победы над нацистскими захватчиками. Официально они подтверждали вклад, внесенный в победу партийно-государственными институтами и сталинской политикой. О преступном неуважении Сталина и его командиров к человеческой жизни никто открыто не говорил. Победа и выживание, на которые в 1941 году многие и не рассчитывали после опустошений и неурядиц 1930-х годов, едва ли могли служить причиной для изменения исторического курса Советского Союза. К лету 1943 года, почти за год до высадки союзников в Нормандии, победный звон курантов гремел в Кремле после каждой новой победы и транслировался на всю страну, несмотря на новые огромные потери.

Каким бы поразительным это не могло не показаться для многих — если слово «поразительно» здесь вообще уместно, — но эйфория победы быстро развеялась на фоне продолжавшегося голода, лишений, нехватки товаров и свирепых репрессий. Восстановление страны было подвигом Геракла. Материальный дефицит и порожденные им риски на этот раз были следствием не только военных жертв и разрушений, но и (или даже в большей степени) проблем, свойственных плановой экономике. Рассказы о лично пережитом многое говорят о том, какое потрясение и горе испытывали солдаты и их семьи,