Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

вписывался в систему. «Хмурый», «молчаливый» — так позже вспоминали его коллеги по КГБ, — человек, с которым было трудно ладить. Ему не хватало навыков общения. Светское общение на дипломатических приемах давалось ему с трудом, да и обычную беседу с коллегами он поддержать не мог. За ним начала закрепляться репутация спорщика.

Сталина не стало, и часть давящего груза страха спала с системы, в том числе и с КГБ. Но Митрохин зашел слишком далеко. Ему не хватало тонкости, необходимой для продвижения по службе в КГБ — ведомстве, где царила жестокая конкуренция и каждый был готов нанести удар в спину. Для этого требовалось понимать, как играть по правилам системы, знать границы дозволенного в высказываниях, уметь заводить нужных покровителей и выражать их мысли, а не свои собственные. Вместо этого колючий Митрохин высказывался слишком свободно, в том числе о методах руководства КГБ в прежние годы. Он вечно выражал недовольство. «Неудобный», — так охарактеризовал его один из начальников. Возможно, он и не подвергал сомнению всю систему настолько, чтобы казаться опасным, но этого хватало, чтобы прослыть проблемным сотрудником. Его оперативная карьера в Первом главном управлении не заладилась, и теперь начальство решило, что его пора переводить.

И вот в конце 1956 года руководство приняло судьбоносное решение, последствий которого никто не мог предвидеть. Его следовало перевести. Ему нравилось работать с документами. Так почему бы не отправить его в архив? В конце концов, какой вред он мог там причинить?

Эта новость стала для Митрохина потрясением. Невозможно было скрыть, что это явный признак провала, унижение. Он-то мнил себя птицей высокого полета, а теперь его отправляли под землю. В архив ссылали тех, у кого были проблемы с выпивкой или кто скомпрометировал своего начальника — туда, где о них можно было благополучно забыть.

«Я полагал, начальство решило, что я исчерпал свой потенциал на оперативной работе, и поэтому меня перевели с оперативной службы в архив. Для меня это было крайне болезненным переживанием», — вспоминал он позже.

Первое главное управление считалось элитой — счастливчиками, которым доводилось повидать мир. Служба на Западе была тем, о чем Митрохин мечтал и что рассчитывал когда-нибудь получить. Теперь же все, что ему предстояло видеть, — это стены архива и поступающие из других отделов и региональных управлений запросы о содержании бесконечных папок. Но, как позже размышлял сам Митрохин, в России говорят: не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Или, как выражаются на Западе, нет худа без добра. «Потому что именно работа в архиве открыла мне глаза и позволила увидеть правду».

18.

Сделка.

Вильнюс, апрель 1992 года.

Когда он сидел с Джеймсом и Робертом в одной из маленьких комнат вильнюсского посольства, разложив на столе пухлые конверты, британские разведчики понимали, что в истории старика по-прежнему остается много загадок. Он действительно казался офицером КГБ, причем довольно странным и несчастным. Но само по себе это никак не объясняло, как ему удалось выкрасть самые сокровенные тайны КГБ и вывезти целые тома материалов о его секретных операциях. Как украсть архив? Теперь, по крайней мере, первая часть ответа прояснялась. Для этого нужно было самому быть архивистом. Однако на данном этапе старик не желал раскрывать, каким образом ему удавалось копировать архивные материалы, — а это был важный вопрос, ведь рядовой сотрудник архива никогда не смог бы делать подобные вещи незамеченным или получить доступ к самым секретным делам. С этой частью его истории придется подождать.

Ни тогда, в апрельском Вильнюсе, ни позже он не хотел полностью рассказывать о том, почему в итоге оказался в архиве. Митрохин лишь вкратце обрисовал свои мотивы, понимая, что пробелы в его рассказе вызовут вопросы. Правда о том, как его сослали в архив, была слишком унизительной, и он боялся, что из-за этого люди станут думать о нем хуже. Он скрыл от двоих британцев, что в архив его привели горечь и разочарование. Он опасался, что если заговорит об этом, его примут за обычного дешевого шпиона, пытающегося прикрыть личные обиды или корысть неким высоким призванием. Он был другим, и сам это знал. Он понимал, что пробелы в его истории очевидны. И они заставят многих задуматься о соотношении личных обид и идеологии в том, что именно толкнуло его на этот шаг. В какой-то степени это не имело значения. Обида из-за того, что им отказали в том, что они считали заслуженным, на протяжении многих лет была движущей силой во многих самых успешных делах.

Вместо этого Митрохин решил сосредоточиться на своей идеологической мотивации. Но он передумал объяснять, что ведет борьбу с чудовищем, боясь, что покажется слишком странным. Вместо этого он предпочел сосредоточить свои объяснения не на облике чудовища целиком, а на отдельных головах твари, с которой столкнулся. Он объяснил британским разведчикам, что хотел нанести вред трем организациям — КГБ, Коммунистической партии и советской элите, известной как номенклатура. Он дал ясно понять, что твердо намерен причинить им как можно больше вреда, вплоть до полного уничтожения. Митрохин не лгал о своей идеологической мотивации. Она стала всепоглощающей. Он ненавидел КГБ и то, что тот сделал с Россией. Больше всего на свете он хотел его уничтожить.

Как тогда, так и в дальнейшем, Митрохин предпочитал говорить о собранных им материалах, а не о собственной истории. Жестом указав на разложенные перед ним десять больших, набитых записями конвертов, он сказал им обоим, что они могут оставить их себе. Потому что у него есть еще. Гораздо больше. Он мог бы привезти эти дополнительные материалы, если бы вернулся в июне. К тому времени у них появится возможность изучить то, что он им уже передал, и понять истинную ценность этих документов.

Он также упомянул, что уже пытался предложить свои материалы американцам. Британцев это не смутило. Большинство перебежчиков первым делом шли к американцам — там было больше денег и больше влияния. В МИ-6 наловчились извлекать выгоду из роли «запасного варианта», часто замечая выгодную возможность там, где американцы от нее отказывались и упускали шанс.

Пришло время Митрохину сосредоточиться на том, чего он хотел взамен. К его первому предложению, с которым он пришел в американское и британское посольства, прилагалось письмо с объяснениями. Оно было подписано псевдонимом Юрасов. Как в письме,