Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

— Удастся ли снова быть вместе? — волновался Миша.

Его опасения сбылись. Выйдя из лазарета, я не попал ни в один из бараков, где жили друзья, а работал в командах на строительстве укреплений, за лагерем. Встречаться с друзьями удавалось лишь изредка, поздно вечером, после тяжелого рабочего дня.

В первых числах апреля наша команда копала возле кирпичного завода ямы для устройства аппарелей — пологих спусков для укрытия автомашин от осколков во время бомбардировок. В одну из рабочих смен — помню, это было 10 апреля 1945 года — вдруг завопили репродукторы: «Тревога! Воздушная тревога!»

С запада донесся нарастающий гул самолетов. Чувствовалось — летит не одна сотня боевых машин.

Нас загнали в щель. Грохнул первый разрыв бомбы, второй, третий. А потом они слились в общий оглушительный треск и грохот. Немало бомб рвалось совсем рядом, на кирпичном заводе, но наибольший гул стоял вдали, на лесной территории лагеря. Там, на эсэсовской военной базе, видимо, взлетали погреба с боеприпасами.

Самолеты, как на учении, волна за волной, проходили над Заксенхаузеном и Ораниенбургом: воздушным пространством целиком владели летчики союзников.

Налет продолжался часа два. Наконец все стихло. На кирпичном заводе дымились развалины литейного цеха. Из ворот завода выехало несколько машин, нагруженных трупами. Вокруг завода все исковеркано, разрушено, сожжено.

Возвращаясь в лагерь, мы увидели, что сооружения секретной военной базы почти стерты с лица земли. Огонь обуглил деревья, среди которых виднелись жалкие остатки зданий и сооружений базы.

Со смешанным чувством радости и отчаяния смотрел я на руины. Радовался тому, что гитлеровцам еще раз внушительно дали по зубам, отчаивался от того, что с разгромом базы рушились все наши надежды на восстание. Без оружия, которое мы намеревались там захватить, решиться на него было безумием.

В рядах подпольщиков на некоторое время воцарилось уныние. Наша тройка принимала все меры к тому, чтобы снова поднять дух заключенных, имея в виду, что приближается развязка и ее надо встретить дружно, сплоченно.

Мне удалось вернуться в 26-й блок. Гарбузов, Зарубин и я снова были вместе. Через связных мы выявляли боеспособные кадры, которые и без огнестрельного оружия могли выдержать последнюю схватку с эсэсовцами, если те попытаются уничтожить лагерь. Нам стало ясно, что, несмотря на панические настроения среди некоторой части заключенных, вера в силы Сопротивления у большинства не поколебалась. Всюду готовилось холодное оружие — ножи, бритвы, кинжалы из стамесок. Дешево продать жизнь люди не собирались.

Вскоре стало известно, что фашисты, заметая следы, уничтожили команду, обслуживавшую крематорий. Две тысячи норвежцев и датчан были вывезены из лагеря для отправки на родину. Люди начали строить предположения, что узники будут уничтожены все поголовно, путем поджога лагеря со всех сторон или отравления, другие говорили, что уничтожать будут только советских заключенных. Такие догадки подогревали панические настроения.

И надо отдать справедливость нашим агитаторам: они совершили чудо, внушив советским узникам в таких условиях веру в будущее и необходимость терпеливого ожидания, когда Советская Армия подойдет непосредственно к лагерю.

Дорога в неизвестность

Сильный удар в плечо заставил меня вскочить с нар. Это было 21 апреля 1945 года, задолго до рассвета. Барак был полон солдат.

— Ауфштеен! Ауфштеен![9] — кричали они, поднимая узников прикладами.

Ни обычной уборки, ни раздачи «кавы» в это утро не было. У выходной двери раздавались нервные крики конвоиров:

— Французы, бельгийцы, голландцы! Взять с собой одеяла — и вон!

— Чехи, люксембуржцы, поляки — марш из барака! В последнюю очередь вывели нас, русских. На людей было страшно смотреть. У многих на ногах какое-то тряпье, перетянутое проволокой. Сквозь рвань одежды просвечивает тело.

— Это что же, эвакуация? — спросил Иван Гарбузов.

— Если разрешили взять одеяла, похоже на то…

Вдали слышались гортанные крики, двор постепенно пустел.

Ушли колонны французов, поляков, бельгийцев, чехов. А мы, голодные, озябшие, простояли весь день. Погашенный незадолго до этого дня крематорий вдруг снова ожил. Поползли слухи:

— Кому свобода, а нам газовые камеры…

— Брось нюнить! — набрасывались на паникеров наши агитаторы. — Лучше думай, как эсэсовцам шею наломать.

Прошло время ужина, и уже в темноте раздалась команда:

— Руссише колоннен, марширен![10]

У брамы, где все уходившие из лагеря узники получали на дорогу хлеб и консервы, нам не дали ничего.

В рядах — негодование, гул. Кто-то истошно крикнул:

— Хлеба! Хлеба! А мы разве не лю…

Выстрел оборвал голос «бунтаря». Петр Белых заскрипел зубами:

— Что делают, сволочи! Ну погодите же…

В весенней сырой темноте рядом с нами шла охрана с овчарками и догами.

Почему среди нас нет команды «Хейнкель»? — спросил Иван Гарбузов. — Ведь в ней без малого тысяч пять. Неужели всех уничтожили?

— Трудно на это ответить, — сказал я. — Может быть, повели отдельно, прямо с завода. Давай подумаем вот о чем: из лагеря вывели тысяч тридцать пять, а охраняет нас не больше тысячи человек.

— Это хорошо, — ответил Иван, — но ведь и их не возьмешь голыми руками. Что будем делать, Александр Семенович?

— Агитировать за побеги на восток. Может быть, кому-нибудь удастся добраться до наших. А главное, всячески тормозить движение. Чем медленней будем идти, тем больше надежды увидеть своих. Ты представляешь, что будет, когда встретим первого солдата со звездочкой на пилотке?!

Всю ночь шли молча. Тишину рвали одиночные выстрелы: эсэсовцы убивали тех, кто решился на побег или, потеряв силы, дошел до своей последней черты.

С рассветом показались поля — зеленые ковры по обе стороны дороги. В придорожном кустарнике щебетали птицы.

Миновали Беетц и Рюттмих. В глазах долго маячили потом островерхие черепичные крыши крестьянских домов, сознание мутил запах печеного хлеба.

Прошли еще километров десять. На дороге все больше трупов. Один из них привлек пристальное внимание Ивана. Он узнал в погибшем Карла Носса.

Куда же нас ведут? Этого не знает никто.

Впереди — заминка. Товарищи незаметно для охраны подхватывают под руки выбившегося из сил человека, ряды выравниваются.

Ужасно хочется есть, но еще больше — пить. Люди нагибаются к лужам, чтобы хоть чем-нибудь промочить горло. Проходим через какую-то деревушку. Заключенные бросаются к колодцу, повисают на рычаге водяного насоса. Конвоиры прикладами пытаются загнать нарушителей в строй — не помогает. Офицер без предупреждения стреляет из пистолета. Узники разбегаются, пятеро остаются лежать.

На обочине дороги — труп женщины в полосатом платье. На ее плоской груди дощечка с надписью: «Беглянка».

Мы проходим мимо, обнажив головы, не обращая внимания ни на исступленные крики: «Мютцен ауф!» («Надеть шапки!»), ни на побои конвоиров. К счастью, этой