Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

— Хефтлинг номер сорок шесть тысяч восемьсот восемьдесят три на работу не выходит! Приготовиться на транспорт!

«Что это? Высылка из лагеря? Или за воротами — направо и на станцию уничтожения?». Решив, что пришел конец, я заглянул в барак, где жил Миша. Он в этот день лежал больной,

— Прощай, Миша! Меня отправляют, а куда — неизвестно. Едва ли увидимся. Держи связь со Скугаревым, Иваном и Вениамином…

— Подождите здесь, — перебил побледневший Миша. — Я сейчас все узнаю.

Через полчаса он возвратился с нашим общим другом писарем лазарета Карлом Саломоном.

— Пока нет ничего страшного, Александр, — успокоил меня Карл. — Транспорт отправляют в берлинский филиал Лихтерфельде. Оттуда прибыл лагерэльтестер Калинá. Комендант филиала Макс Черный затребовал 50 каменщиков. Калинá — немец, — он свой человек, и ты можешь быть спокоен, тебе там помогут…

— Но я не могу сейчас уезжать из лагеря, ты же знаешь!

— Тут уж ничего не поделаешь, Александр. В шрайбштубе сейчас одни «зеленые». Чуть изменится ситуация, и мы постараемся вытащить тебя обратно.

И вот мы, пятьдесят узников, к вечеру прибыли на окраину Берлина, в Лихтерфельде. Это небольшой лагерь — всего пять бараков.

Как уже заведено, простояли несколько часов на ветру перед канцелярией. Наконец дверь вахтбарака распахнулась, и на крыльце появился низкорослый офицер с отекшим после попойки лицом. Уставив немигающий взгляд на моего соседа справа, спросил:

— За что попал в лагерь, собака?

Пожилой поляк, скрестив худые, как щепки, руки, ответил:

— Не могу знать, пан, не могу знать…

— Ах, не знаешь?!

Лицо офицера исказилось. Он взмахнул увесистым стеком, и поляк, обливаясь кровью, упал у его ног. Таков был Макс Черный.

— Здесь долго не проживешь… — сказал один из заключенных, когда нас повели на ночлег.

Я оказался в бараке № 5. Мне во многом помог советский офицер Александр Сарапкин. Он, как мне казалось, был близок к блоковому старосте Стефану и без особого труда добился, чтобы мы спали рядом и сидели за одним столом. Разговорившись с ним, я узнал, что Сарапкин — друг Бориса Мещерякова, активного подпольщика «большого» лагеря.

Как я ни отказывался, Сарапкин первые дни буквально принуждал меня принять то корку хлеба, то картофелину, добытые в эсэсовской столовой. Старшина блока Стефан щадил меня и пристроил «подметалой» барака, вместо того чтобы посылать на тяжелые работы по разборке завалов в городских зданиях и обезвреживанию неразорвавшихся бомб.

Сарапкин посоветовал мне поближе познакомиться с одним из самых активных, по его словам, немецких подпольщиков — Куртом Швотцером. И когда Швотцер ответил на пароль, данный мне перед отъездом Карлом Саломоном, мы стали откровенны друг с другом.

Мы трое, Швотцер, Сарапкин и я, решили, что лучше всего встречаться в лауфграбенах — траншеях, вырытых возле колючей проволоки, во время бомбардировок Берлина. А берлинцы в то время редкую ночь спали спокойно.

Из первых же бесед я узнал, что люди в Лихтерфедьде настроены по-боевому. Мечтали о побегах, прекрасно знали положение на фронтах, у некоторых было припрятано оружие. Это были сильные, смелые люди. Я и сейчас вижу перед собой Курта Швотцера, старого немецкого коммуниста, в прошлом бойца испанской интернациональной бригады; шофера лагерфюрера, Козака, замечательного конспиратора, принимавшего сводки Совинформбюро на приемнике «оппель-капитана»; Колоненко — отважного добытчика продовольствия, вошедшего в доверие к лагерному каптенармусу и кюхеншефу, и многих других бойцов Сопротивления.

«Если так обстоит дело во всех внешних командах, — думал я в те дни, — лучшего и желать не надо».

Особенно интересовало меня положение в Берлине: ведь это барометр внутреннего положения в Германии!

Я попросил Сарапкина, он Калинý, и меня включили в одну из городских рабочих команд.

На следующий день в команде из 20 заключенных шагал по Берлину и я. Всюду развороченные мостовые, изуродованные тротуары, покосившиеся фонари, груды кирпича, голые фермы на крышах неразрушенных зданий. На притихших улицах, давно забывших помпезные марши, — берлинцы с траурными повязками на рукавах, много инвалидов. Транспорт не работает. Бумеранг войны, запущенный на восток, возвратился и принес возмездие в логово врага.

Но город, несмотря на страшные разрушения, видимо, не собирался сдаваться. Из окон, на крышах домов торчали пулеметы, на площадях дежурили зенитки. То тут, то там попадались надолбы, противотанковые рвы. Сотни плакатов призывали немцев держаться до последнего, грозили союзным войскам секретным оружием.

Катая тачку с землей и битым кирпичом, я скоро выдохся. Слишком избаловал меня Миша легкими работами! Лопата казалась чугунной, руки отчаянно ныли.

Удар палкой по спине. Еще удар, еще… Это часовой напомнил о своем присутствии. Люди от усталости падали, их безжалостно били, а тех, кто не мог встать, пристреливали.

Вот троих куда-то повели. Они упираются, но под угрозой оружия идут. Заключенные спускаются в воронку, охрана прячется за массивными обломками зданий. Минут через десять раздался оглушительный взрыв: из воронки вырвалось пламя, а вместе с ним фонтан земли с бесформенными кусками человеческих тел.

Прошла неделя. На восьмой день Стефан, староста барака, объявил мне:

— Посмотрел — и хватит. Будешь снова убирать барак.

Но как ни хорошо чувствовал я себя среди друзей-лихтерфельдцев, думы о тысячах советских заключенных «большого» лагеря не покидали меня ни на минуту.

«Как-то там Вениамин, Иван, Миша? — думал я о друзьях. — Встал ли на ноги Скугарев? Сумеют ли они перебросить меня обратно?»

С такой просьбой я не раз обращался к Августу Калинé, а через него — к Карлу Саломону.

Шли дни. Мы продолжали встречаться с Сарапкиным и Швотцером. На этих встречах было решено вооруженное восстание в Лихтерфельде в условиях кишащего нацистами Берлина не поднимать. В случае попытки уничтожения филиала бороться всеми средствами и до последнего вздоха. Поскольку филиал с приближением Советской Армии к Берлину может быть эвакуирован в Заксенхаузен, принять все меры к переброске туда оружия, заготовленного в Лихтерфельде. Подпольные силы свести в тайные военные группы, чтобы они могли потом организованно присоединиться к узникам Заксенхаузена. Ни в коем случае не поддаваться на провокации фашистов в момент эвакуации в «большой» лагерь.

Прошло немало дней, прежде чем Августу Калинé удалось включить меня в одну из партий, направлявшихся в главный лагерь для обмена.

Перед отъездом из Лихтерфельде я сильно простудился. Об этом узнал Карл Саломон и, пока мы стояли у шрайбштубе, шепнул мне:

— Тебя поместят в лазарет, Александр. Шонунг заготовлен.

Вечером в карантин лазарета прибежали Иван Гарбузов и Вениамин Зарубин, а вслед за ними и Миша.

Связь восстановилась. От друзей я узнал, что шрайбштубе все еще в руках «зеленых». А это значило, что никто из заключенных не