Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

смуты». Он определил четыре «вектора социального насилия» революционной эпохи. Первый из них — радикализация рабочих. Умелая политическая пропаганда превратила их в нерациональную и разрушительную стихию. Второй «вектор социального насилия» — крестьянские страсти, связанные с вопросом владения землей и ее использования. Третий — противоречия кровавого пути к миру, по которому шли обозленные солдаты во время Первой мировой войны, революции и затем — Гражданской войны. Четвертый вектор — противостояние с этническими пасынками империи, развивавшееся по принципу — «они против нас». Термин «векторы социального насилия» использовали также британские историки Роберт Герварт и Джон Хорн[1361]. Рассматривая четыре «вектора социального насилия», В. П. Булдаков большое внимание уделил дестабилизации, вызванной социальными изменениями, и важной роли таких революционных институтов, как фабрично-заводские комитеты, а также таких традиционных институтов, как крестьянские общины, позволявших изливать гнев в конкретном социальном направлении. Эти направления частично задавались самой революционной риторикой: борьбой с «буржуазией» как с враждебным классом, революционным правом рабочих определять условия промышленного производства; контрреволюционными наклонностями и настроениями царских офицеров; исторически обусловленной враждебностью к евреям «малороссов», а также мусульманских народов Кавказа и Средней Азии, насильственно подчиненных Москве. Кровавый мятеж среднеазиатских мусульман против призыва в трудовые батальоны, вспыхнувший летом — осенью 1916 года, был предвестьем того, как нелояльность, определяемая по этническому признаку (евреи — «шпионы», мусульмане — сторонники турок), и стремление к политической независимости (Польша, Украина, Кавказ) становились причинами для вспышек насилия, не имевшими отношения к революционной политике. В советском Нижнем Новгороде и других местах ту же роль играли претворенные в жизнь представления о классах и классовых врагах. В январе 1919 года в качестве наказания за невыплату нового «чрезвычайного» налога на «буржуазию» там практиковался расстрел. Те же, кого называли кулаками и кто был уличен в тайных спекуляциях, приговаривались к длительным принудительным работам[1362].

Рассматривая тему насилия в России в начале XX века, В. П. Булдаков отметил, что в рабочем классе большую долю составляли женщины и молодежь. В годы Первой мировой войны они привнесли в психологию рабочего класса свои собственные страхи и тревоги. Жестокие расправы с ненавистными цеховыми мастерами и фабричными управляющими были не только следствием политических неурядиц, но и отражением подавляемых эмоций, вызванных унижениями и злоупотреблениями со стороны начальства. По мнению Булдакова, гнев и ненависть давно накапливались в промышленных трущобах и на предприятиях. Рабочий контроль стремились вводить как по этой причине, так и в силу более практических соображений, вроде желания получать более высокую зарплату. К тому же он навязывался рабочим деятелями советов и прочими самозваными защитниками их интересов. Кроме того, В. П. Булдаков сформулировал важные для понимания истории России начала XX века вопросы: в какой степени разного рода рабочие были способны овладеть «цивилизованными» формами борьбы с владельцами заводов, формами, диктуемыми полной легализацией профсоюзов и забастовок? Не зависело ли это в какой-то мере от способности и желания государства смягчить проявления насилия у рабочих и развить у них политическую и культурную «зрелость»? После Февральской революции эти вопросы заставляли беспокоиться как либеральных демократов, так и социалистов.

«Вектор социального насилия» в деревне имел иную природу. Здесь проблемой в 1917 году было не только давление, оказываемое на крестьян с тем, чтобы увеличить объемы поставок хлеба, но и тяга деревенских жителей к укреплению крестьянской общины, и противостояние попыткам царского правительства разделить общинные земли на личные наделы. Как считают В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева, идея личных земельных наделов, а также процесс насильственного возвращения в общину тех, кто вышел из нее во время столыпинских реформ, являлись вызовом господствующей психологии и морали солдат-крестьян. Кроме того, имелась проблема демобилизованных солдат, возвращавшихся домой после столкновения с «современностью» на фронте, и тягот, пережитых солдатскими женами и вдовами. В этой ситуации давнее требование крестьян о наделении их дополнительной землей приобрело особую злободневность и обоснование в виде их службы в армии, а также в виде вызовов, которые вставали перед моральной экономикой деревни. Захваты имений, нередко сопровождавшиеся насилием, и все большее неуважение крестьян к местным властям составляли одну из сторон «общинной революции», ставшей возможной стараниями революционного режима. Они с легкостью перерастали в борьбу с чужаками вообще и несли в себе «вирус» неприязни к посторонним, согласно предложенному Булдаковым языку социальной патологии, поражавшей и незадачливых революционеров, и многих других. Хотя Булдаков и Леонтьева признают существование серьезных различий между теми или иными местностями, все крестьянские общины, по их мнению, объединяло желание самим управлять своим миром. В этих обстоятельствах крестьяне с готовностью прибегали и к сокрытию запасов, и к задержке выплаты арендной платы и налогов, и к мнимому незнанию спускавшихся сверху приказов и декретов, то есть они прибегали к более традиционным видам «оружия слабых», если использовать терминологию Джеймса Скотта[1363].

В том, что касается «вектора этнического насилия», стоит заметить, что отдельную категорию в нем составляли ужасающие убийства евреев — казаками и солдатами во время Первой мировой войны, разными анархическими и националистически настроенными бандами после 1917 года, свирепыми казачьими отрядами на юге России и в Сибири до и после поражения белых, и теми, кто по своей воле или вынужденно попал в организованные армии по обе стороны фронтов Гражданской войны. Осенью 1919 года там, где по Украине шла армия А. И. Деникина, направлявшаяся на Москву, возникла смертоносная сила, заряженная антисемитизмом. Она объединяла в себе царских офицеров, казаков и крестьян. Ненависть к евреям была свойственна не только деникинской армии, но и местному населению. По приблизительным оценкам, количество убитых евреев могло достигать 200 тыс. человек. Примерно столько же было искалечено, изнасиловано и подвержено садистским пыткам. На Украине в пароксизме кровожадной ярости было сожжено более 1300 беззащитных «большевистских» еврейских поселений[1364]. В Черниговской губернии антисемитизм в 1920 году рос «в широком масштабе», как писала газета губернского совета, утверждавшая, что «кулачество заражено» этой болезнью[1365]. Должностные лица местных советов проводили прямую связь между антисемитизмом и обострением «контрреволюционных» элементов. После того как Гражданская война, наконец, по большей части завершилась в 1921 году, обуздание этнонационалистического насилия стало одним из аспектов борьбы режима за превращение Российской Советской республики в многонациональный Советский Союз. Причем этнонационалистическое насилие не прекратилось и после завершения Гражданской войны. Оно продолжалось и после образования СССР в 1922 году. Превосходная работа британского историка Джонатана Смила, профессора Лондонского университета, посвященная «гражданским войнам» в России, охватывает период с 1916 по 1926 год[1366].

Нет необходимости пересказывать все ужасы, на которые ссылается Булдаков при рассмотрении вопроса о «векторах социального насилия» на протяжении большого революционного периода. Следует, однако, подчеркнуть, что Первая мировая война обернулась беспрецедентным уровнем насилия во всех воюющих странах, где оно было санкционировано и насаждалось модернизирующимися государствами, управлявшимися по большей части образованными и культурными личностями,