Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

class="a">[1353]. В условиях, когда сельская экономика была не в состоянии воспрепятствовать росту дефицита, деревни в глубинке, находившиеся вдали от торговых городов и железных дорог, вернулись к обеспечению своего собственного благосостояния. Крестьяне стремились выжить всеми доступными способами. Официальный журнал Совнархоза жаловался на неспособность проводить в жизнь экономическую политику правительства. Издание сетовало, подобно должностным лицам в 1915–1916 годах, на отсутствие у Совнархоза контроля над тем, чем его комитеты занимались в провинции[1354].

К концу зимы 1919 года многие деревни, наиболее удаленные от городов, как показывает на примере Среднего Поволжья Орландо Файджес, вернулись к примитивной автаркии. Таким образом, процесс замыкания деревни в себе, начавшийся после краха военного капитализма в 1917 году и даже раньше, завершился[1355]. Кроме того, многие деревенские общества начали справляться с теми конфликтами, которые прежде раскалывали их. Подобно поселениям на враждебном фронтире, деревни в глубинке оказывали решительный отпор мародерам всех мастей — в первую очередь, возможно, тем, кто носил красную звезду. Вместе с этим формативным опытом Гражданской войны множество крестьян прониклось также враждебностью к властям советского государства, сохранив ее и после завершения Гражданской войны на протяжении всего советского периода.

К концу зимы 1919 года ситуация с продовольствием в Нижнем Новгороде резко ухудшилась. Местная пресса в стихах и прозе призывала всех бороться с голодом. Поэт и публицист Ф. И. Бобылев восклицал:

О нет! Я не могу молчать,

Когда всесильный, властный Голод,

Как царь-вампир, как дерзкий тать,

В гробницу превращает город!

Ведь это он болезней смерч

Шлет всем, и малым детям даже…

Ведь это он провозгласил

Безумный лозунг: «Смерть народу!»…

Сомкнув ряды, народ, ударь

И победи царя-тирана![1356]

Рядом со стихотворением, опубликованным в провинциальной газете, была помещена большая статья «Продовольственный кризис в Нижегородской губернии». В ней сообщалось, что из Нижнего Новгорода в Москву для решения продовольственной проблемы был направлен председатель Хлебофуражного отдела Заготовительного комитета. Однако поездка его успехом не увенчалась: советское правительство отказалось признать проблему и не хотело перемещать Нижегородскую губернию, названную в статье «голодающей», из списка хлебопроизводящих губерний в список тех регионов, которые испытывали дефицит хлеба, так же как ранее оно отказало в этом Саратовской губернии. Несмотря на имеющиеся факты, свидетельствующие о трудном положении, Наркомат продовольствия утверждал, что Нижегородская губерния способна сама себя прокормить. Но после того как был собран жалкий урожай озимых, стало понятно, что самостоятельно справиться с продовольственной проблемой регион не в состоянии. Хлебозаготовки превратились в отчаянную борьбу за выживание. Автор статьи требовал принять немедленные меры, чтобы «спасти губернию от голодной смерти». «Наступил момент, когда все, что упущено до сих пор, должно быть сделано, каких бы усилий это ни стоило, — отмечало издание. — Вопрос идет о спасении от голода себя и своих детей»[1357].

Таким образом, самые значимые политические процессы советского государственного строительства проходили в наихудших из возможных и с трудом поддающихся документальному подтверждению условиях материального дефицита и душевного беспокойства. Они составляли параллель условиям 1917 года, в которых возникновение и утверждение политической демократии и либерального республиканского государственного строя были невозможны. Советское правительство, как и Временное правительство в 1917 году, столкнулось с последствиями тревоги, связанной с голодом и социальными неурядицами, и с последствиями людских потерь и материальных лишений в годы войн и революций. И эта тревожность сохранялась в русском обществе на протяжении многих лет.

Глава 15. Насилие, потери и крах военного коммунизма

Согласно либеральной и социал-демократической трактовкам Большого сюжета, насилие пустило глубокие корни в российских социальных и политических структурах до Первой мировой войны. Насилие, особенно в виде общественных протестов, представляло собой один из элементов «предмодерного» этапа развития империи, который следовало преодолеть при помощи реформ, если Россия хотела прогрессивно развиваться в качестве современной европейской державы. Иначе говоря, насилие, с точки зрения либералов и социал-демократов, было неотъемлемым аспектом российской «отсталости». Чтобы обеспечить стабильность и эффективность власти, нужна была объективная институционализация орудий контроля за ней и монополия государства на применение силы. Основой гражданских прав и современного общественного строя должна была стать коллективная и личная субъективная интернализация сдержек.

И в том и в другом отношении последние десятилетия существования Российской империи не могли похвастаться большими успехами. Беспорядки 1905–1906 годов отражали неудовлетворенную потребность крестьян в земле и стабильном благополучии в рамках коммерциализующегося строя, ставившего мелкие крестьянские хозяйства в неравноправное положение по сравнению с крупными и более продуктивными имениями. Насилие, социальные неурядицы и личные страдания были характерны и для разраставшихся российских промышленных трущоб. Благоустройство не могло угнаться за развитием собственно промышленности. Всему этому сопутствовали давние традиции жестокой политической и культурной конфронтации на колониальной периферии империи, создававшие для России больше проблем, чем для других имперских держав, поскольку ее колонии географически составляли единое целое с самой державой, а их границы по большей части были весьма проницаемыми. А потому построение современной нации в России почти наверняка сопровождалось бы насилием, как это происходило в США и других странах.

«Векторы социального насилия»

В исследованиях, посвященных революционному периоду, российские историки В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева поставили вопрос социального насилия на первый план. Наряду с другими исследователями, освободившимися от оков советской историографии, они занимаются самыми сложными для понимания аспектами революции: личной и групповой психологией, менталитетом, а также причинами и последствиями того разгула жестокости, который превратил надежды и ожидания в «жизнь в катастрофе», если использовать удачное выражение российского историка И. В. Нарского. При этом они выявляют мифы и догмы советского Большого сюжета как такового[1358].

В основу их подхода положено исследование трех понятий — «бунт», «стихия» и «смута». Их смысл невозможно передать на других языках. Писатель В. В. Набоков не без причины полагал, что ключевые черты любой национальной культуры скрываются именно в непереводимых словах[1359]. Термин «бунт» объединяет в себе понятия «мятеж» и «восстание», как, например, «бабьи бунты» из-за хлеба или крестьянские бунты. Слово «стихия» изначально означало стихийные силы природы, а также их разрушительную и бесконтрольную сущность, что роднит его с понятиями «беспорядок» и «хаос». Что же касается «смуты», то она объединяет в себе термины «бунт» и «стихия», смысловая нагрузка которых дополняется целым спектром физических и эмоциональных ужасов. Смута — это время великих бедствий, тягот, неурядиц, мрака и смерти. Смутой был социально-политический кризис в Московском государстве в начале XVII века (Смутное время). Можно также говорить и о Красной смуте, порожденной Октябрьской революцией 1917 года. Именно этот термин — «Красная смута» — использовал В. П. Булдаков в своих важных работах, вышедших в 1997 и 2010 годах[1360].

Булдаков выявил социально-психологические основы «стихии» и «Красной