Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

балка. Длинная. Вёрст на двенадцать. Колька проезжал мимо неё каждый день и каждый день думал: по ней можно. Пологая. Сухая. Дно ровное, с травой. Выходит к пойме, за две версты до моста, ниже по течению.

По балке пыли не видно. Она внизу. Её закрывают склоны.

Но балка медленная. Кривая. По ней не разгонишься.

— Две колонны, — сказал Колька. — Одна настоящая, по балке. Медленно, без пыли. Другая ненастоящая, по дороге. Быстро. С пылью. Много пыли. Чтобы немец видел. Чтобы думал: вон она, колонна. Уходит на север, к другому мосту.

— Это какая же вторая колонна? — спросил Лукич. Он стоял уже рядом. Всё слышал. — У нас двенадцать машин. Двенадцать и есть.

— Три машины, — сказал Колька. — Фрицы. И за каждым на тросах кусты. Ветки. Волоком. Пыли от них будет, как от тридцати. Я видел. В пустыне так делали.

— В какой пустыне? — спросил Лукич.

Колька не ответил.

Бельский смотрел на него. Долго. Колька видел, как у него за очками всё становится на место. Деталь к детали. Как узел на конвейере.

— Три Фрица, — сказал Бельский. — С пылью. По дороге. На север. Немцы их видят, идут наперерез. А мы в балке.

— Да.

— А Фрицы?

— Фрицы на развилке у сгоревшего хутора бросают ветки, — сказал Колька. — И сворачивают на юг. По просёлку вдоль реки. К мосту. Без пыли, если не гнать. Просёлок там твёрдый, глина. Немцы будут ловить пыль на севере, а пыли не будет. Пока поймут, пока развернутся.

— А если не успеют? Фрицы?

Колька молчал.

— Немецкий силуэт, — сказал Бельский тихо, сам себе. — «Блиц». Сверху, издалека, свой. Они могут даже не сразу стрелять. — Он помолчал. — Кто поведёт?

— Я поведу, — сказал Колька.

— Нет, — сказал Бельский. — Вы поведёте настоящую. Вы балку знаете. Я её не знаю. Никто не знает. — Он повернулся к шофёрам, которые уже собрались вокруг, молча, чёрные от пыли. — Кто поведёт Фрицев?

Пауза была короткая.

— Я, — сказал Петька Сазонов.

— Я, — сказал Васька.

— Ну и я тогда, — сказал Кравчук, пожилой, с вислыми усами, украинец с Фрица второго. — Раз уж молодые лезут.

Бельский кивнул.

— Мостовой, — сказал он. — Вы на мотоцикле поведёте их. Дорогу к просёлку знаете?

Генка Мостовой стоял у своего мотоцикла и сиял, как будто ему дали орден.

— Знаю, товарищ старший лейтенант! Я её три раза…

— Хорошо. Хайруллин, вы с нами. В балке. Впереди. Если на выходе кто-то есть, вы увидите первым.

Равиль кивнул. Посмотрел на Генку. Колька видел, как он посмотрел.

— Генка, — сказал Равиль. — Не гони.

— Я не гоню!

— Ты всегда гонишь. Не гони. Пусть они гонят. Ты веди.

Ветки рубили в балке, в кустах. Терновник, дикая груша, какой-то колючий кустарник, которого Колька не знал. Рубили сапёрными лопатками, топором Лукича, рвали руками. Привязывали к тросам, к верёвкам, к ремням. Охапками. За каждым Фрицем выходило по три охапки, на длинных концах, веером.

Лукич отдал на это все верёвки. Все. Стоял над ними, смотрел, как их привязывают к колючкам, и шевелил губами.

— Списывай, Лукич, — сказал Колька.

— Не спишу, — сказал Лукич. — Чем я буду списывать? Где акт? Кто подпишет? Немец подпишет? — Он махнул рукой. — Пусть так. Пусть будет пропало.

Васька подошёл к Захару. Стоял, мял пилотку.

— Колька, — сказал он.

— Ну.

— Ты это. — Васька посмотрел на мост, который отсюда не был виден. — Если что. Мамке моей не пиши. Сам знаешь, как она. Падает.

— Вась.

— Ну если что, говорю.

— Ничего не будет, — сказал Колька. — Ты на развилке бросишь ветки и уйдёшь на юг. Немцы будут искать тебя на севере. Ты будешь на юге. Всё.

— Всё, — повторил Васька. — Ну, ладно.

Он постоял ещё. Потом сказал:

— А ты Вальке напиши. Про рубаху. Что это я дурак, а не ты.

— Вась. Иди.

Васька пошёл. Потом обернулся.

— Я серьёзно, — сказал он. — Это я дурак.

Фрицы ушли первыми.

Колька смотрел с кургана. Три «Блица» выехали на дорогу и пошли на север, прибавляя. За каждым волоклись ветки. И за каждым вставала пыль.

Такой пыли Колька не видел даже в пустыне. Ветки рвали сухую степную землю, поднимали её, крутили, бросали в воздух. Пыль встала стеной. Высокой. Жёлтой. На версту, на две. Она поднималась и висела над степью, и в ней ничего не было видно. Ни машин, ни людей. Только пыль. Огромная, движущаяся, на север.

Впереди неё, маленький, чёрный, прыгал мотоцикл.

— Батюшки, — сказал Лукич. — Это ж как армия.

— Как армия, — сказал Колька.

Он посмотрел на север. На пыльные бусы. Смотрел минуту. Две.

Бусы дрогнули. Головная пыль, та, что впереди, качнулась и стала поворачивать. Левее. Ещё левее. За ней следующая. И следующая.

На запад. Наперерез. К дороге. К той пыли.

— Клюнули, — сказал Колька.

Бельский рядом выдохнул.

— По машинам, — сказал он.

Балка была узкая, кривая, с крутыми боками. Дно ровное, травяное, кое-где кочки, кое-где промоины, сухие, с потрескавшейся глиной. Захар шёл первым. На второй. Тридцать вёрст в час. Не больше. Больше нельзя было: на поворотах балка закручивалась так, что ЗИС едва вписывался.

Пыли не было. Колька смотрел в зеркало. Колонна шла за ним, восемь машин, и над ней не было ничего. Чисто. Склоны балки стояли по бокам, как стены, выше кабин, и закрывали всё.

Впереди, метрах в двухстах, прыгал мотоцикл Равиля.

Бельский сидел рядом. Держался за ручку двери. Молчал. Лукич стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел назад, на север, поверх склона. В зеркале торчала его голова.

Грохот на севере стал ближе. Гулкие удары. Танковые пушки. Колька считал. Пять. Семь. Десять. Немцы стреляли. По пыли.

Он думал о Ваське. О Петьке. О Кравчуке с его усами. О Генке.

Не думать. Вести.

Балка повернула влево. Потом вправо. Потом раздвинулась, стала шире, мельче. Впереди, за поворотом, было видно небо, больше неба. Выход. Пойма.

Мотоцикл Равиля вылетел из-за поворота навстречу. Равиль встал на подножках и махал рукой.

Колька затормозил. Заранее.

— Немцы, — крикнул Равиль. — На выходе! Мотоциклы! Четыре! Стоят, курят! Разведка!