Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

изложил свои взгляды на эти вопросы, — «Именование и необходимость» (1972 и 1980 годы), — стала современной классикой философии. Еще в юности, будучи вундеркиндом, он разработал семантику для квантифицированной модальной логики; позднее он писал о Витгенштейне — весьма неоднозначно: его интерпретацию Витгенштейна окрестили «Крипкенштейном» — и внес важный вклад в философию сознания. Среди крупнейших фигур аналитической философии XX века он является воплощением того, что больше всего ценится в этом философском стиле: огромной технической мощи, остроты ума, творческого подхода и наследия, реально изменившего положение дел благодаря продвижению дискуссии вперед.

•   •   •

Как и следовало ожидать, философская литература, посвященная языку, огромна и стремительно развивается. В столь бурной дискуссии мало что стоит на месте. Два примера из множества наглядно это демонстрируют, причем оба они возникли в результате повторного обращения к идеям Витгенштейна.

Вспомним утверждение Витгенштейна о следовании правилу: «ни один образ действий не мог бы определяться правилом, поскольку любой образ действий можно согласовать с правилом». Если это верно, то возникает серьезная проблема для любой теории, утверждающей, что значение следует объяснять в терминах правил, регулирующих употребление слов и предложений. Крипке предложил «скептическое решение» этой дилеммы: он согласился с тем, что не существует объективных ограничений на то, как именно говорящие используют выражения своего языка, и предположил взамен, что правильным следованием правилу считается просто-напросто подтверждающее суждение других носителей языка о том, что правило соблюдается. Поскольку Крипке оговаривается, что его трактовка мысли Витгенштейна и вытекающее из нее скептическое решение могут отличаться от того, что на самом деле имел в виду сам Витгенштейн, этот аргумент приписывают вымышленному мыслителю по имени «Крипкенштейн» и всегда обсуждают именно под этим именем.

Другой пример также связан с представлением о том, что значение заключается в употреблении. В значительной степени он возник как реакция на неудовлетворенность истинностными теориями значения (такими как концепция Дэвидсона) и любыми заявлениями о том, будто слова обозначают или репрезентируют вещи или положения дел (простейшим вариантом чего является тезис, что значение термина — это то, что он обозначает). Кроме того, это ответ на критику теорий «значение как употребление», которая указывает на тот факт, что применение находят очень многие вещи (например, ножи и вилки), не обладая при этом значением, и что многие слова выполняют определенные функции, зачастую очень важные (как, например, служебные слова «the», «and», «of»), но не имеют собственного лексического значения. Эта обновленная теория употребления — или семейство теорий — известна под различными названиями, в частности как семантика концептуальной (или инференциальной) роли; ее ключевая идея состоит в том, что значение выражений кроется в их взаимосвязях с другими выражениями, особенно в том, что подразумевается их использованием и что может быть из него выведено. Первым такую точку зрения предложил Уилфрид Селларс (1912–1989), а одним из тех, кто развивает ее сегодня, является его последователь Роберт Брэндом.*

Если и существовала надежда, что философия языка сможет предложить способ решения великих традиционных философских проблем, то к концу XX века она так и не оправдалась. Более того, можно сказать, что она даже не приблизилась к созданию общепринятой «теории значения». Дела с обсуждением референции обстояли несколько лучше, нежели со значением. В последние десятилетия столетия интерес к языку стал разветвляться по двум направлениям: одно характеризовалось все более тесной связью с философией сознания, другое — более пристальным вниманием к конкретным аспектам языка и языкового употребления, таким как индексальные выражения (увязывающие высказывание с определенным говорящим, временем и местом), неопределенность значения, анафора, контекст, прагматика, вымышленный дискурс и другие, более специализированные темы. В некоторых из этих областей философы извлекли немалую пользу из обращения к лингвистическим идеям и сотрудничества с коллегами-языковедами. Труды Дэвидсона, Даммита, Крипке и других авторов по-прежнему изучались и порождали новые инсайты по мере того, как новые поколения исследователей творчески осмысляли их наследие; философия никогда не стоит на месте.

ФИЛОСОФИЯ СОЗНАНИЯ

В первой половине XX века философия сознания еще не оформилась в отдельную самостоятельную дисциплину. Вводные учебники включали обсуждение психофизической проблемы в главу по метафизике, а теории восприятия увязывались с проблемой скептицизма в эпистемологии. Научные подходы к психологии начали складываться еще во второй половине XIX века в Германии, Австрии и Америке, а в первой половине столетия двадцатого, вдохновляясь успехами естественных наук (в особенности физики), стремление к созданию эмпирической, основанной на наблюдениях психологии дало серьезное преимущество бихевиоризму.

Соответственно, бихевиоризм привлекал и философов, стремившихся либо редуцировать ментальные явления к поведению, либо (что для большинства было равнозначно) анализировать менталистские понятия через поведенческие. Логические позитивисты, Куайн, Витгенштейн и Райл — все они по-своему прибегали к бихевиористским стратегиям, чтобы обойтись без разговоров о ментальном. В течение двух десятилетий после Второй мировой войны не произошло какого-то мгновенного озарения, которое заставило бы философов полностью отказаться от бихевиоризма как инструмента понимания разума, однако закат бихевиоризма в психологии, безусловно, сыграл свою роль.

Однако упадок бихевиоризма как в психологии, так и в философии не означал отказа от лежащей в его основе мировоззренческой установки, а именно: ментальные явления в конечном счете представляют собой природные явления (или укоренены в них) — в первую очередь, в функциях мозга. Это перенаправило усилия философов на размышления о том, как можно понимать или интерпретировать ментальные явления непротиворечивым образом, отвергая при этом как бихевиоризм, так и любые формы дуализма. Растущий прогресс в нейробиологии, физиологии и биохимии придал этой уверенности новый импульс. Первым естественным шагом было выдвижение гипотезы о том, что ментальные явления в некотором смысле и есть физические процессы в головном мозге и центральной нервной системе; иными словами, ментальные события и события в нервной системе тождественны. Первой же трудностью была попытка понять, как удовлетворительно сформулировать эту идею.

Ранние теории тождества сознания и мозга, выдвинутые в 1950–1960-х годах, принадлежали Ю. Т. Плейсу, Герберту Фейглу и Дж. Дж. С. Смарту. Взгляды Плейса и Смарта представляли собой нечто промежуточное, поскольку они полагали, что интенциональные феномены* — убеждения, желания — все же лучше всего понимать бихевиористски, тогда как феноменальные состояния — боль, чувство голода — могут быть соотнесены с физическими состояниями нервной системы. Фейгл соглашался относительно феноменальных состояний, но считал бихевиоризм недостаточным для объяснения интенциональных состояний, поскольку их описание должно включать факторы, которые не принадлежат исключительно данному человеку (или иному организму); в интенциональных объяснениях зачастую должны фигурировать и другие сущности — другие люди или иные аспекты окружающего мира. Как бы вы объяснили «мысль о дереве» без отсылки к чему-то помимо самой мысли,