Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

при всей кажущейся правдоподобности обеих его черт — того, что предметная область существует независимо от нашего знания, и того, что в силу этого любое предложение о ней является однозначно истинным либо ложным, — создает серьезную проблему для вопроса о том, как мы понимаем язык.

Дело в том, что реализм помещает условия истинности многих наших предложений за пределы любых наших возможностей доступа к ним. Как мы можем усвоить значение предложений, если это значение состоит в условиях истинности, выходящих за пределы нашей способности знать, выполняются они или нет? С точки зрения Даммита, теория значения должна объяснять, что именно знают говорящие, когда они знают — то есть понимают — значение своих предложений; и, объясняя это знание, теория должна показывать, каким образом оно позволяет говорящим выводить каждый аспект употребления предложений из тех условий, которые определяют их смысл. Если истина принимается за базовое понятие теории значения, то эта теория должна объяснить, как знание условий истинности связано с практической стороной употребления языка. К любой приемлемой теории такого рода, считает Даммит, предъявляются два требования: во-первых, мы должны быть в состоянии определить, что именно служит проявлением знания говорящим значений предложений его языка, а во-вторых, поскольку язык является средством общения, смысл его выражений должен быть публичным, и, следовательно, то, что говорящие знают о значении, должно быть не только публично наблюдаемым в их языковом поведении, но и усваиваемым в публичных контекстах.

Основанная на истине теория значения не удовлетворяет обоим этим требованиям, если истина понимается в реалистическом ключе. Такая теория не вызывала бы проблем, если бы знание условий истинности заключалось в способности распознавать, выполняются они или нет, поскольку это представляло бы собой практическое владение процедурой установления истинностного значения предложения. Таким образом, «понимание предложения» сводилось бы к обладанию способностью распознавания; понимание смысла предложения определяло бы способы его применения и само определялось бы ими. Здесь связь между знанием значения и употреблением совершенно очевидна.

Но если истинностное значение трактуется как свойство предложений, потенциально выходящее за пределы распознавания, связь с употреблением разрывается, и мы лишаемся возможности объяснить, как именно может проявляться знание условий истинности говорящим. А если мы не можем этого объяснить, то мы не можем и сказать, как смысл и употребление определяют друг друга.

Это не значит, что понятие истины вообще не имеет отношения к теории значения; это означает скорее то, что требуется иная концепция истины — такая, которая не делает истину реалистическим или выходящим за пределы распознавания свойством наших высказываний. Следовательно, эта концепция должна быть связана с процедурами, которые мы применяем для установления истинностного значения: антиреалистическая концепция истины — нечто вроде верификации. Эта мысль, разумеется, сразу же вызвала споры.

Даммит предположил, что прообраз антиреалистической концепции истины содержится в интуиционистской трактовке значения математических утверждений. Основная идея здесь заключается в том, что понимание математических утверждений основывается на способности распознавать их доказательства. Утверждать математическое суждение — значит заявлять о существовании его доказательства; понимать математические выражения — значит знать, какой вклад они вносят в определение того, что считается доказательством любого суждения, в котором они встречаются. Альтернативами стандартным двузначным истинностным значениям «истинно» и «ложно» соответственно становятся «доказуемо» и «недоказуемо». Принятие этого влечет за собой признание того, что закон исключенного третьего в общем случае неприменим к математическим утверждениям, поскольку закон двойного отрицания (утверждающий, что «p» и «не не-p» эквивалентны) не выполняется: «недоказуемо, что недоказуемо p» не эквивалентно утверждению «p доказуемо».

В случае обыденного языка «верифицируемо» берет на себя роль «доказуемо», причем не на том основании, что понимание утверждения требует его фактической верификации, а на том, что человек будет способен распознать его верификацию, если она будет ему предложена. В случае обыденного языка способность распознавать, что именно могло бы верифицировать утверждение, должна сопровождаться также способностью распознавать, что могло бы послужить его фальсификацией, поскольку обыденный язык, в отличие от интуиционистской математики, не имеет единообразного способа образования отрицания. Как для верификации, так и для фальсификации объяснения должны систематически предлагаться в терминах того, что именно способны делать говорящие.

Очевидное возражение против предложений Даммита состоит в том, что они носят ревизионистский характер. Обыденное мышление и речь основаны на допущениях двузначности и реализма, даже если (применительно к абстрактным сущностям вроде множеств или вымышленным персонажам вроде Гарри Поттера) говорящие, если их припереть к стене, трактуют неявные реалистические обязательства по принципу «как если бы». Наша обычная практика заключается в принятии классических форм вывода, поэтому теория, требующая замены логики альтернативной, не будет просто дескриптивным описанием нашей языковой практики. Обычно, если приходится выбирать между ревизионистской теорией и теорией, согласующейся с существующими допущениями, предпочтительным кажется консервативный вариант. Даммит решительно возражает на это; он замечает, что у нас нет оснований заранее предполагать, будто обыденный язык находится в идеальном порядке; сам Фреге отмечал, что многие черты обыденного языка затрудняют построение для него связной семантики — примерами тому служат неопределенность, двусмысленность и наличие пустых сингулярных терминов (сингулярных терминов, которые ни к чему не отсылают). Дэвидсон использовал теорию истины тарского типа, но сам Тарский утверждал, что то, как функционируют естественные языки, порождает противоречия — «То, что я сейчас говорю, ложно» является вполне правильным английским предложением, подчиняющимся всем синтаксическим и грамматическим правилам, и тем не менее оно самопротиворечиво. Так что, возможно, ревизионистская теория — это как раз то, что нужно.

Однако самая большая проблема, по-видимому, заключается в метафизике, которую влечет за собой верификационистский взгляд на истину. Он предполагает отказ от реализма применительно к той области, к которой относится язык, и хотя в случае математики это отстаивать легче, в случае обычного пространственно-временного мира, в котором мы живем, это сделать не так просто. Идея о том, что не существует никаких независимых от нашего знания фактов положения дел, которые делали бы наши слова истинными или ложными, даже если мы не знаем, какими именно, глубоко противоречит интуиции. Если я утверждаю что-то о недрах экзопланеты, вращающейся вокруг звезды где-то в нашей галактике — например, что ее ядро состоит в основном из расплавленного железа, — кажется разумным предположить, что я либо прав, либо неправ, а это влечет за собой то, что ядро экзопланеты либо является таковым, либо нет. Альтернативная теория Даммита, по-видимому, подразумевает, что любая часть вселенной, находящаяся за пределами наших исследовательских возможностей, каким-то образом неопределенна — подобно коту Шрёдингера в известном примере из квантовой физики, который либо ни жив ни мертв, либо и жив и мертв одновременно, пока не «станет» тем