Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

– О, бедняжка Тами! Ей нужен был небольшой отдых. Ты же знаешь, сколько работы требует от нее уход за Папи, поэтому я сказала ей: «Поезжай в Канны, отдохни. За гостиницу я заплачу, не беспокойся».

Это была атака на мои уши. Я чувствовала, что мы проигрывали сцену мытья из «Белокурой Венеры»! Брат Тами живет в Каннах, что ли? Вряд ли, и уж точно не в шикарном отеле. Обычно мои родители редко расходились в том, что рассказывали. Или я чего-то не заметила по молодости? Нет, решила я, до такой степени молода я никогда не была. Просто они оба лгут. Что-то не так, и серьезно. Надо осторожненько выведать правду.

Хотя провозглашенной целью моей отправки в школу было изучение французского языка, мать не верила, что я его знаю, и все так же говорила по-французски, когда что-то из обсуждаемого было «не для детских ушей». Она считала также, что поскольку французский – дипломатический язык монархов и аристократии, то простым массам он недоступен. Неясно, почему же тогда население Франции говорит на нем; но Дитрих имела феноменальную способность игнорировать факты, когда они ее не устраивали. Она говорила мне:

– Дорогая, позвони в Hermès и попроси их прислать мне образцы шарфов. Можешь говорить по-английски – продавщицы не знают настоящего французского. Горничные, посыльные, продавщицы – это все деревенщина. Даже читать не все умеют.

Я пыталась сказать ей, что продвинулась в изучении французского, но она как-то не верила:

– Милая. Ты – думаешь – ты – говоришь – по-французски? Нет… нет… Нужно очень много времени, чтобы научиться правильно говорить на этом прекрасном языке. У меня отличный французский – от гувернантки. Девочки из хороших семей всегда выучиваются языкам у своих гувернанток.

Я решила не особенно демонстрировать знание французского и таким образом узнала кое-что интересное.

Думая, что от меня ждут рассказов о школе, я упомянула матчи по травяному хоккею.

– Что? Ты играешь в эту варварскую игру? С этими сачками?.. Ты хочешь сказать, что носишься на этом швейцарском холоде с палкой в руках?

Так, это не пошло; я попробовала снова:

– Мамочка, у меня замечательная соседка по комнате. Она из Норвегии, и ей присылают огромные коричневые сыры, которые…

– Папи! Ты слышал это? У нее соседка с сырами! Понятно, почему она так потолстела!

Я скорей сменила тему:

– Знаешь, мамочка, я рассказала некоторым девочкам об этой комнатке – ну, той, что очищается каждый месяц, чтобы когда-нибудь там появился ребеночек. Им это так понравилось…

– Что? Что ты им рассказала? Какая комнатка? Какой ребеночек? Папи! И это знаменитая школа для детей элиты? Они разговаривают о детях. Куда ты сунул ребенка? Какого возраста эти девочки, с которыми Кот живет? Не может быть, чтобы они были из хороших семей, если обсуждают такие вещи, как менструация. Она должна учить французский, а не набираться вульгарности!

Это продолжалось несколько дней. Когда наконец ее гнев улегся, не вызвав непоправимых последствий, я вздохнула с облегчением. Я боялась, как бы она не надумала забрать меня из школы. Больше я ни слова не говорила о своем новом мире, целиком погрузилась в ее жизнь, и мать, снова поверив в мою преданность, почувствовала себя в безопасности и успокоилась.

Однажды она взяла меня к одной леди на чай. На самом деле их там было две: одна – худая и страшненькая, другая – маленькая и полноватая, с острыми глазками и длинным тонким ртом. Присутствие моей матери дамы явно считали за честь, но и мать казалась польщенной их приглашением. Это меня заинтриговало. Женщины редко внушали Дитрих уважение, а уж некрасивые – тем более. В квартире, куда мы попали, не хватало только бархатных веревок, какими в музеях отделяют экспонаты от посетителей. Через много лет они там и появились. Потрясающая коллекция стеклянных пресс-папье была размещена на всех горизонтальных поверхностях, картины украшали стены, фотографии в рамках и изящные безделушки стояли на черном мраморном камине. Чувствовалось, что полная леди здесь главная и приказывает она. От разговора с ней глаза моей матери разгорелись. Вторая дама принесла поднос с чашками, разлила чай и встала подле большого кресла в ожидании дальнейших указаний. Хозяйка определенно была каким-то совершенно необыкновенным существом. Я не понимала ее быстрой французской речи, но звучала эта речь так выразительно, лилась так легко и свободно, что необязательно было и понимать ее, чтобы чувствовать, как она блистательна. Леди время от времени похлопывала мою мать по руке и искренне смеялась каким-то ее остротам. Худая мисс Чопорность хранила молчание и своим видом показывала готовность услужить. Я заметила ее взгляд на себе и поневоле выпрямилась, стараясь сдержать дрожавшую в руке тонкую голубую чашку. Очертания хозяйкиных губ смягчились, ее кустистые рыжие волосы зажглись в лучах заходящего солнца. Она поднялась со своего низкого, мягкого кресла, и они с матерью вышли из комнаты. Худая осталась со мной, ее тело и глаза все время были напряжены, будто в ожидании призыва. Мы ждали довольно долго. Я не знала, куда поставить свою чашку.

Мы вернулись в отель уже затемно. Едва войдя в апартаменты, мать, быстрая, возбужденная, словно в ней сидела пружина, объявила:

– Папиляйн! Колетт просто чудо!

Следующая леди, открывшая нам двери своего дома, была похожа на призрак из штернберговской «Кровавой императрицы». Мать прошла, слегка задев собой это тихое видение, в спартанского вида гостиную, где ее ждал еще один призрак. Я подумала, что это женщина, но не была вполне уверена. На крепком, тяжелом, квадратном – как грузовик – теле, возвышаясь над воротом мужской рубахи с галстуком, сидела бульдожья голова. Меня подвели к древнему фортепьянному стулу и велели сесть. Мать обвилась вокруг кресла, в котором разместился «грузовик», и почтительно смотрела в улыбающееся лицо мастифа. «Ангел смерти» разливала чай. Вид ее за этим занятием был столь устрашающий, что я решила не пить ее чая. Лучше вылить его в венерину мухоловку, благо горшок с этим растением стоял недалеко от моего места! Снова атмосфера дышала какой-то необузданной силой, будто в комнате происходили электрические разряды, – как всегда там, где материализовалась Марлен Дитрих. Но сейчас воздух наэлектризовывала не красота, а интеллектуальная энергия. Такое же чувство у меня было от присутствия Фицджеральда и той рыжеволосой трепетной дамы, и вот теперь опять. Речь нынешней леди звучала по-американски, причем выдавала совершенную уверенность говорящей в блеске своего ума. Я была поглощена попыткой потихоньку вылить свой