Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

у нас есть господин Хейз с его ребяческой цензурой. Так по-американски – видеть секс повсюду, но при этом пытаться спрятать его. Трэвис, пусть они принесут тебе Vogue или Vanity Fair и еще какой-нибудь журнал, изучи их, чтобы мы, не дай бог, не сделали чего-то, что уже есть у них.

Они поцеловались, и мы уехали.

– Папи, я собираюсь устроить Гилберта в наш фильм, который теперь называется «Желание». Не спрашивай почему – ты же знаешь, Любич обожает «неприличные» названия, вроде «Дьявол – это женщина».

Было воскресенье, и мы звонили в Европу.

– Нет, я дома. Лодка Ронни дала течь, а Джек напился. Я оставила его спать, а сама пошла домой делать звонки. Конечно, Любич уже ревнует. Но Джек может сыграть главаря похитителей драгоценностей. Возраст не имеет значения, я заставлю Любича сделать с ним пробу. Если я тебе понадоблюсь, позвони Нелли – она знает, где меня найти. Передаю трубку Ребенку.

Я говорила мало, сдерживалась, чтобы не спросить о Тами. Когда он сказал, что она сейчас гуляет с Тедди, я вежливо попрощалась и повесила трубку. Непривычно было снова говорить по-немецки.

Кто-то позвонил и сказал, что застрелили Хьюи Лонга и что великий Джон Гилберт пробуется на пустячную роль в непонятно каком фильме. Убийство сенатора Лонга казалось большей милостью по отношению к участникам событий. Моя мать торжествовала. Она позвонила в Париж:

– Папи, Любич одобрил пробы. Я была партнершей Джека. Он не хотел, все говорил, что мне, «великой звезде», не подобает появляться в крошечной кинопробе. Разумеется, я ответила, что не позволю ему делать ее одному. Мы с Трэвисом придумали очень хороший костюм, с рисунком в крупный черно-белый горох, и замечательную шляпу, чтобы отвлечь зрителя на меня. Я сама установила свет, так что никаких его морщин не было видно. Все посмотрели в камеру и сказали ему, что он выглядит очень молодо. Шляпа и горошек так хороши, что я заставила их сделать фотографии. Мы их используем для рекламы – после того, как я их отретуширую, конечно. Я пошлю их тебе, чтобы ты понял, о чем я говорю: с моим освещением Джек выглядит на десять лет моложе.

Paramount утвердил Джона Гилберта на роль Карлоса Марголи в «Желании», а на мой день рождения он подарил мне новый альбом для автографов. Альбом был из марокканской кожи цвета граната, с уголками из настоящего золота. Я им очень дорожила.

Моя мать названивала своему пасаденскому доктору, прося его прийти к Гилберту домой и сделать ему уколы. Однажды Джон заехал за мамой на машине. Я не видела его некоторое время, и перемена в нем испугала меня: сейчас его глаза-угли словно тлели в глубине опухших фиолетовых глазниц, а улыбка как-то поникла. Я думала, мать ухаживает за ним. Ее крепкий бульон оказался совершенно бесполезен! Знает ли сам Гилберт какого-нибудь доктора, который не жил бы в Пасадене?

Слава богу, я смогла сделать ему на Рождество хороший подарок. В тот год все дарили друг другу замшевые закладки для книг с вышивкой «со значением» для получателя.

Мать решила, что Гилберт должен устроить своей дочке особо радостное Рождество, и мы пошли по магазинам. Я уверена, что временами мою мать охватывало желание «по правде» иметь дочку-принцессу, одетую в воздушные платьица, всю в оборочках, бантиках и кружавчиках, – такую, какой меня показывали в популярных журналах. Дитрих часто «удочеряла» маленьких девочек, которым не хватало феи-крестной. Осыпала их изящными подарками – куколками в сказочных платьях, медальонами в форме сердечка, тонкими браслетиками со звенящими подвесками – и наслаждалась изумленной благодарностью, загоравшейся в детских глазах. Рано или поздно она пресыщалась восхищением и, подобно Мэри Поппинс при перемене ветра, исчезала. Девочки же никогда ее не забывали, всегда помнили свое детское чувство к ней. Одной из таких девочек стала для моей матери и дочь Джона Гилберта.

Мы скупили весь универсальный магазин Буллока. Заняли его буфет и на километровом столе упаковывали подарки. Вот еще одно «впервые» в тот период – Заворачивание Рождественских Подарков. В Германии принято не заворачивать подарки, а раскладывать их открытыми, для каждого члена семьи отдельно. Аккуратно, как на церковной ярмарке. Никаких расходов и траты времени на упаковку, никакой разбросанной бумаги вокруг елки – никакого радостного нетерпения, никакого волшебства! Настоящее прусское благоразумие. Сейчас же Дитрих первый раз в жизни (это станет обычаем на многие годы) заворачивала подарки и «кодировала» получателей. Серебряная бумага и серебряные сосновые шишки обозначали меня; золотая бумага и обвязанные лентами золотые розочки – дочь Гилберта Рыбку. Моя мать никогда не надписывала ярлыки, она просто сообщала вам вашу «тему», и вы сразу же узнавали, какие из тысяч свертков ваши. Вас информировали за несколько недель до Рождества:

– В этом году ты будешь «фарфоровыми колокольчиками». Скажи Брайану, что он – «коричневые бархатные бантики». У Клифтона будут «золотые кисточки», у его матери – птички, которых мы купили в канцтоварах. Ронни – «серебряные листья», «мальчики» – «серебряный шнурок», а Нелли – «голубенькие узелки».

Это означало, что во всей Калифорнии никто больше не сможет найти в магазинах ни фарфоровых колокольчиков, ни всех остальных упомянутых вещей. В какое-то Рождество в Нью-Йорке в пятидесятые годы моя мать принесла немалый доход Bloomingdale’s, приобретя скульптурки флорентийских ангелов по пятьдесят долларов за штуку для целых ста двадцати подарков. Вскоре после памятного упаковочного пиршества этот магазин сделал ремонт главного зала. С тех пор, входя туда, моя мать останавливалась под гигантской новой хрустальной люстрой, смотрела на нее и говорила:

– Вот за это заплатила я!

В 1935 году, впервые в жизни заворачивая подарки, мы организовали работу должным образом. Повесили ножницы на шею, расставили рулоны бумаги по цветам в отдельные корзины, приготовили пузырьки с клеем. У нас было две огромные кучи подарков – Рыбкины и мои. Мы трудились, как очень старательные эльфы Санта-Клауса, несколько дней по колено в блестках и бумажных цветах. Коробок было так много, что я иногда путалась, не зная, что приклеивать, – сосновые шишки или розочки.

– Мутти, извини, это ей или мне?

– Это браслет с сердечками или с собачками?

Я заглянула в длинную бархатную коробочку:

– С рубиновыми сердечками.

– Тогда ей.

Когда все было готово, Бриджес погрузил огромные картонные коробки, наполненные плодами наших трудов, в машину и повез эти щедрые дары вместе с дарительницей в дом Гилберта. Она разложила подарки, которых он в глаза не видел, под елкой, напомнила ему еще раз, что это подарки его дочери от него, а не