Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

По радио объявили о гибели Уилла Роджерса во время падения его аэроплана. Моя мать тут же позвонила Брайану. Она была вне себя.

– Видишь, что получается, если так безумно хотеть летать. Вот ты хочешь быть авиатором – видишь, что получается? В общем, это просто твоя блажь – купить самолет! Уилл Роджерс, в конце концов, умел только хорошо рассказывать разные истории, но в один прекрасный день погибнет какой-нибудь действительно важный человек, и тогда сразу все поймут, что я права!

В тот вечер, напоенный запахом апельсинов, под стрекот цикад мать держала речь. Мы слушали, а она изливала душу в жалобах на Любича и на сценарий, который он писал для нее.

– Он глупец, если думает, что я буду делать все по его указке, только потому что он комедийный режиссер и нынешний глава Paramount, а Джо уехал. Он все время пытается сунуть мне руку между ног. Изображает страсть и тычет мокрой сигарой мне в лицо. Противный маленький еврей! Я сказала ему, что у меня ребенок заболел в Палм-Спрингс, и уехала. Гилберт говорит, не обращай внимания, в контракте Любич указан как постановщик фильма, а если его имя есть в титрах, он позаботится об успехе. Папи согласен с этим и еще говорит, что мне надо сниматься, чтобы заработать. Эдингтон говорит, что нельзя надолго исчезать с экрана после провала «Дьявола». Ланг хочет сделать со мной картину, Бартелмесс ничего не говорит, ревнует к Гилберту. Джо умел все держать в руках, а теперь вдруг я сама должна обо всем заботиться!

Пришли официанты из главного здания, принесли послеобеденный кофе. В венской булочной, открывшейся в Беверли-Хиллз, мать накануне купила ванильные коржики. Мошкара суетилась в лунном свете за окнами, мы жевали коржики, а мать читала вслух свое письмо к Джону Гилберту:

Джек!

Извини, что обидела тебя – я не нарочно, ты же знаешь; я пошутила, а ты обиделся.

Со времени твоего последнего запоя я постоянно тревожусь за тебя, и малейший признак ухудшения пугает меня еще больше.

Ты же, наоборот, специально делал по отношению ко мне такие вещи, которые меня ужасно задевали, но ты все равно делал их, потому что тебе этого хотелось. Я не ожидала, что, обидевшись, ты попросишь меня уйти из твоего дома. Ты сказал, что не понимаешь, как я могу хотеть отказаться от нашей прекрасной любви из-за боли, которую причиняет мне твоя слабость. Ты сказал, что если я могу порвать с тобой из-за своих страданий, то, следовательно, все наше счастье для меня ничего не значит.

Я могу обратить те же самые слова к тебе! Может быть, теперь ты почувствуешь облегчение и будешь пить сколько хочешь и разрушать все, что я пыталась сделать для тебя. Возможно, мой метод был не совсем правильным, но будь уверен, что это задача из задач, и только самые лучшие и бескорыстные побуждения стояли за всеми моими действиями.

Как всегда, она печатала под копирку, и я пошла в отель отправить второй экземпляр отцу. Один из «мальчиков» отвез письмо Гилберту домой. На рассвете он позвонил. Я услышала, как мать воркует и тихонько смеется. Скоро она приказала подать машину к бунгало и исчезла. Уезжая, она улыбалась и казалась счастливой. Я была рада, что она возвращается к Гилберту, – он мне нравился. Я не видела ничего необычного в том, что люди живут вместе. В моем собственном кругу Тами жила с моим отцом, фон Штернберг жил с нами, время от времени появлялись и другие. Моя мать не всегда возвращалась ночевать в отель в Вене и в Париже. Почему бы ей не спать и в доме мистера Гилберта? Взрослые уверены, что подобные вещи все понимают исключительно в сексуальном смысле. Но ведь дети прежде должны узнать, что такое секс, а уж потом думать в этом направлении. Хотя иногда природная невинность и оборачивается опасностью, она все же мощной броней заслоняет детей от влияния темных сторон жизни тех, кто наделен правом распоряжаться их существованием.

Кларк Гейбл ощутил электрическое притяжение Кэрол Ломбард. Гари Купер наскучил графине ди Фрассо, и она решила уехать в Европу, а свой дом, английского дворецкого, повара, горничных, служанок и собаку сдала внаем своей подруге Марлен. Однажды меня привезли со студии не в Бель-Эйр, а в Беверли-Хиллз, из чего я поняла, что мы переехали. Из «мрачной Испании» – в «сияющий Голливуд»! Что это был за дом! Если какую-нибудь стену в нем не закрывало зеркало, то она была сплошь увешана серебряными ветками с чучелами экзотических тропических птиц. Зеркальными были столики, лампы, не говоря уже обо всех дверях. Версаль, конечно, был импозантнее, но по зеркальному стеклу мы могли бы составить ему мощную конкуренцию. Полы покрывал модный в тридцатые годы белый ковер с длинным ворсом. Первый этаж вызывал ассоциации с помещением для стрижки овец где-нибудь в Новой Зеландии. Вообще пол был покрыт черным лаком, и кое-где он все-таки виднелся из-под ковра. Этот дом славился своей «зоокомнатой». Здесь были не пестрые настенные птицы, а крадущиеся пантеры, не серебряные ветви, а зелень джунглей а-ля Гоген, не лохматые овчины, а разбросанные здесь и там шкуры зебр. Четыре отдельных столика для триктрака, отраженные зеркалами, стояли постоянно наготове со своими фишками из золотистого агата и молочного жадеита. За полированный обеденный стол на полированные стулья могло усесться двадцать человек. Пернатые художника Одюбона взирали на вас с картин из очередного темно-сине-серебряного уголка джунглей. Птицы со злыми красными глазками вызывали даже смутное чувство страха у сидящих за этим длиннющим столом, уставленным начищенными до зеркального блеска канделябрами, массивными серебряными приборами и несметным количеством еды. Разумеется, лестница в доме «извивалась», идеально вписываясь в парадный вход во вкусе Глории Свэнсон. Второй этаж был поскромнее. Орнитологическим экспонатам и голливудской роскоши отводилось самое видное место – внизу. Но все равно всюду был переизбыток декора, дом как будто кричал: «Деньги – не проблема!» В саду беспрерывно цветущие кусты гардении – чудо искусства четырех японцев-садовников – обрамляли извилистую дорожку, ведшую к аквамариновому бассейну с непременным домиком при нем. За выгородкой из густых хвойных растений раскинулся нарядный красно-белый теннисный корт. Для игры в крокет предназначалась лужайка, по периметру которой в любом месте можно было организовать английское чаепитие. Ажурные круглые металлические столики, затененные этими символами преуспеяния – гигантскими фестончатыми с бахромой садовыми зонтами, – стояли в постоянной готовности. В нашем двухсотстраничном инвентарном списке значилось