Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

и когда начну сниматься. Локк везет костюмы и оператора в Испанию снимать натуру – какая глупость. Но Любич обожает экстерьеры, поэтому я прекратила работу над костюмами, чтобы он не отвлекался на них, и требую ПОЛНЫЙ сценарий. Если не поможет – вообще откажусь участвовать. «Отель “Империал”» уже готов и, как мне говорили, очень хорош. Я все еще надеюсь сделать «Отель “Империал”» раньше. Одежда для «Ожерелья» – ничего особенного. Поскольку все действие происходит в машине, нужны только «костюмы для поездки в автомобиле».

Вчера Джо начал работу над «Раскольниковым». Он позвонил и с такой тоской сказал, что весь день чувствовал тяжесть на сердце и что со мной было так чудесно. Как я его понимаю! Разумеется, ты скажешь: «Но когда вы были вместе, вы только и делали, что ругались». Я решила ему этого не говорить, я только его утешала – какое значение имеют все наши ссоры по сравнению с чувством любви и доверия, которое мы испытывали друг к другу.

Еще раз посмотрела «Марокко» – посмотри и ты, пожалуйста. Это еще одно доказательство идиотизма тех, кто утверждает, что в ранних фильмах я такая естественная, а в последних – скованная. Им бы всем посмотреть «Марокко». Я там практически не двигаюсь, раз в час что-то произношу с надуманной интонацией – да-да! И до сегодняшней красоты мне там еще далеко, я зажатая, да и ноги мои сейчас лучше, чем тогда. Посмотри. Все так легко забывается.

Сейчас я играю в теннис, в основном с Гейблом, Франком Лоутоном (повзрослевший «Дэвид Копперфильд»), Джеком Гилбертом и Элизабет Аллан (приятная женщина без жеманства), чаще всего в доме Гилберта или в клубе Бель-Эйра. Гилберт вылез из своего «чемодана» и вновь наслаждается жизнью, как ребенок. Все было как нельзя лучше, пока он не влюбился в меня. Теперь же у нас все сложно, потому что Гилберт – та самая сильная личность, которую втайне мечтаешь найти, а найдя – начинаешь бояться. Он потерял голову, а я не желаю терять – причем не знаю, почему не желаю, – наверное, стоило бы, к тому же он был бы так счастлив; однако я не уверена, что будет просто выйти из этого состояния – страсть слишком уж жарко пылает. Говоришь себе: живи одна, если не можешь найти того, кому можешь принадлежать и для кого составляешь счастье всей жизни. Но вот такой человек находится – а ты его не хочешь. Я уверена, здесь дело еще и в том, что я была очень близка с Ронни (Колманом) и это до сих пор не прошло. Хотя по большому счету он меня разочаровал. У него такое лицо и такой голос – а сам он холодный. Холодный не потому, что не хочет, а потому, что не может: он сильно пострадал из-за жены, которая четырнадцать лет не давала ему развода, пока не превратила в затюканного девственника. Я пыталась «разжечь» его, и он любил меня, я не сомневаюсь, но его беззаботное «Как насчет следующего четверга?» выводило меня из себя, так что я, не получая отдачи, немножко отошла в сторонку. Как видишь, я не делаю из этого трагедии, мне просто грустно – большой прогресс.

Купи себе «Весну священную» Стравинского – самую потрясающую музыку на свете.

Что ж, мой ангел, пора заканчивать – устали пальцы. Итурби придет к обеду (раковый суп, бефстроганов, блинчики с сыром), Рут Чаттертон и Ланг (он переживает вместе со мной, советует, помог мне с Колманом, и, поскольку он тоже любит меня, его старания тем более трогательны). Ахерн не сможет прийти из-за проб с этой Ширер. Между прочим, его новая пассия Мерл Оберон – настоящая потаскуха. В нем вдруг взыграла самонадеянность – он попытался снова ко мне подъехать, а когда я возмутилась, сбежал и набросился на нее. Похоже, он уже сыт ею по горло, потому что опять приходил ко мне, весь пристыженный. Вот и все сплетни.

Тысяча поцелуев, любовь моя. Поцелуй Тами; я завидую вам обоим: «поиски» – такая неприятная вещь.

Мутти

Я проснулась под «Рапсодию в стиле блюз» и подумала, что, как в той жутковатой молитве, которую детей заставляют повторять с выражением, «я умерла, не успев пробудиться», и попала на небеса! Гершвин… еще до завтрака? Умылась, оделась с быстротой молнии и сбежала вниз.

Мать в теннисном костюме и с белой лентой в волосах встретила меня со словами: «Доброе утро, радость моя! Давай позавтракаем».

Должно быть, я действительно умерла. Просто я пока этого не знаю. Моя мать, которая считала любое приветствие просто излишним сотрясением воздуха, поздоровалась, и не с кем-нибудь, а со мной! Да еще и по-английски! В нашу жизнь вошел Джон Гилберт, и с этого момента мать говорила со мной на английском языке, обращаясь к немецкому лишь для сообщения трагических новостей, больших секретов или когда нужно было сказать что-нибудь особо язвительное, а также под влиянием анестезии или алкоголя. В теннисных туфлях у нее была упругая походка, мы вышли в сад, где был накрыт стол, она оглядела его и спросила:

– А где же апельсиновый сок?

Я так и села – хорошо, что рядом стоял стул. Чудеса, да и только! Она позвала горничную и приказала принести тосты и полное блюдо поджаренного бекона, затем вернулась в дом и переменила пластинку. Бенни Гудман? В восемь утра? Она вышла с ракеткой, на ходу подтягивая винтами струны.

– Радость моя, то, что играет этот человек, – это все еще называется джазом?

– Да, Мутти, – проговорила я хрипло, потому что от шока у меня пересохло во рту. Она как будто повторяла домашнее задание.

– И именно про это говорят «горячее фортепьяно»?

Я только кивнула в ответ.

– Радость моя, придет мистер Джон Гилберт, ты с ним познакомишься. Он красавец… глаза как уголья – обжигают! Обрати на них внимание. Поймешь, о чем я говорю.

Я вот-вот познакомлюсь с великим Джоном Гилбертом? Ну и утречко! Я не так уж много общалась с актерами немого кино. Моя мать никому не признавалась – даже самой себе, – что тоже успела поработать в немом кино. Но Джон Гилберт, как Валентино и Чаплин, – это же сам Голливуд! Я только успела сбегать наверх за альбомом для автографов, как у входной двери раздался звонок, возвещавший его прибытие. Что там «горящие угли»! Он мог буквально испепелить вас своим взглядом! При этом он мягко, чуть печально улыбался, так что сердце разрывалось от жалости. Он взял меня за руку. Я