Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

в чем она заключается: берутся два листа чистой бумаги, один из них смачивается в воде; письмо пишется на сухой бумаге, тогда на мокром листе появляется оттиск, который становится невидимым, когда бумага высыхает. На сухом листе никаких следов письма нельзя обнаружить. Если получатель хочет прочитать "тайнопись", он должен смочить в воде чистый лист, тогда на нем проступает текст. Короче говоря, нечто вроде симпатических чернил. Вот и весь секрет. Нет сомнения в том, что между получателем и отравителем этого письма существовала предварительная договоренность о применении этой хитрости, считающейся в СССР преступлением.

Не менее тщательно контролировались все письма, идущие в адрес военнослужащих из разных концов Советского Союза. Гражданским лицам не следовало сообщать солдатам и офицерам о продовольственных, жилищных и иных трудностях, о стихийных бедствиях, авариях, хищениях, эпидемиях, о пьянстве, неурожаях в колхозах и тому подобном. Говоря словами великолепного Фигаро, обо всем остальном писать разрешалось. Военная цензура была призвана препятствовать поступлению в армию нежелательных, демобилизующих сведений о внешнем мире. Чтоб солдат не задумывался, не переживал, не волновался о судьбе близких, а радостно нес свою службу. Невинные, казалось бы, фразы, вроде такой: "Дорогой Вася, у нас уже второй год неурожай" или "У нас в колхозе был пожар", немедленно и безжалостно вычеркивались. Убиралось все, что, как сказано было в нашей замечательной инструкции, могло повлиять на душевно-психическое и моральное состояние военнослужащего. Чем меньше он знает об окружающей жизни, тем лучше — вот к какому тезису сводилось все содержание деятельности военной цензуры.

Главным источником информации в армии были, да и по сей день, я думаю, остаются, политбеседы, или, как их называют солдаты, политдолбежки. Понятно, из политдолбежек, призванных не информировать, а дезинформировать военнослужащих, о жизни в стране и за ее рубежами ничего толком узнать было невозможно. Их целью, как, впрочем, целью всей советской пропаганды, было внушить солдату мысль, убеждение, что он самый счастливый солдат в мире, что живется ему вольготнее, лучше всех и что всем своим небывалым счастьем он обязан родной коммунистической партии и справедливейшей советской власти.

Само собой понятно, что на политинформациях не говорилось об участии советских вооруженных сил в корейской войне. Весь наш военный округ знал об этом, а вот, поди ж ты, оказывается, ни одного нашего солдата там нет! Во всем, всегда и везде виноват американский империализм, в последние десятилетия — также и сионизм, изредка французская или английская разведки. Полнейшая дезинформация — основной принцип воспитания советских солдат. Это я говорю к тому, что не надо удивляться некоторым непонятным здесь, на Западе, фактам. Такому, к примеру: если солдаты советской армии переходят границу Афганистана и зачастую даже о том не подозревают, думая, что участвуют в маневрах, то это плод "воспитательной работы", интенсивно проводимой с ними политработниками и смершевцами; если простые советские ребята в армейской форме вторгаются в Чехословакию в полнейшей уверенности, что они оказывают братскую помощь чешскому народу, спасая его от дерзких посягательств со стороны ФРГ, то это также плод обработки их мозгов умельцами-политработниками и смершевцами; если те же хорошие советские ребята стреляют в Венгрии в "фашистов", поднявших руку на завоевания трудящихся, то и здесь виден "изящный" почерк все тех же честнейших коммунистов-политработников и их неизменных шефов — смершевцев. "Воспитатели" знают слабые струнки воспитуемых и безошибочно на них играют: ведь советские солдаты ненавидят фашистов, они хорошо помнят их зверства, у многих из них погиб во время войны кто-либо из родных. И они, не задумываясь, стреляют в венгерских рабочих, мечтающих избавиться от ненавистной советской оккупации.

Неведение, незнание — вот то основание, на котором стоит советский солдат, якобы воспитуемый в духе преданности идеалам коммунизма, мира, свободы и интернационализма. В укреплении этого фундамента большую роль играет военная цензура, призванная, согласно инструкции, оградить армию от всех и всяческих нежелательных, вредных влияний, то есть от неприемлемой для КПСС правды.

Я считаю доказанным тот факт, что советские войска участвовали в агрессивной корейской войне, силой оружия подавили восстание народа в Венгрии, совершили интервенцию в Чехословакии, оккупировали Афганистан. Во всех названных странах проливалась кровь советских солдат. Но в подконтрольных коммунистической партии Советского Союза газетах, радио, телевидении об этом фактически даже не упоминается. Что касается солдатских писем, то даже самые невинные из них, но содержащие хоть одну жалобу, хоть один намек на истинное положение вещей, до адресатов не доходили. В противовес сказанному вспомним: во время войны во Вьетнаме в Соединенных Штатах Америки организовывались демонстрации с черными знаменами, с портретами погибших солдат, с энергичными лозунгами протеста против вмешательства в чужие внутренние дела, с осуждением "грязной войны". На "гнилом" Западе подобные манифестации являются обычным, нормальным явлением. В "демократическом" Советском Союзе такое просто немыслимо. Пулями, массовыми арестами, ссылками, психушками ответят коммунисты на любое проявление свободомыслия или свободолюбия.

Могут, конечно, спросить: "А о чем же можно писать в СССР?" О чем? О многом. О том, кто на ком женился, кто хворает или умер, кто у кого родился, кто переехал — нет, не в Израиль, конечно, или в США, — в другой город или село великой советской державы. Можно еще писать о том, как интересно работать на заводе или в колхозе, какую высокую зарплату или премию получил отец или брат за доблестный труд, как здорово учится братишка или сестренка… Да мало ли о чем можно писать! Ведь так много положительного вокруг! Так светла и счастлива жизнь советского человека в обществе, уверенно шагающем в светлое будущее — коммунизм!

Такие письма пропускались беспрепятственно. В цензуре даже существовал термин, обозначающий их содержание, они назывались семейно-бытовыми, дружескими или интимными.

Судя по рассказанному, ясно, что у нас, в цензуре, тоже была далеко не райская жизнь.

Но вот кончился восьмичасовой рабочий день. Мы покидаем огороженные колючей проволокой помещения, и начинается наше свободное время. Мы становимся обычными смертными. В основном в военной цензуре трудились молодые парни и девушки. В свободное время мы ходили в клуб на танцы, в кино, посещали рестораны, устраивали вечеринки, выпивали, пели, веселились кто как мог. Я в этих вечерних эскападах чувствовал себя белой вороной. Меня постоянно сверлила мысль о том, что произошло на моей родине, в Дрогобыче, с оставшимися там под немцами моими родными. По имевшимся сведениям, все близкие мне люди погибли. Но трудно примириться с мыслью, что никого у тебя не осталось… Пока сам в этом не убедишься, пока не выпьешь до дна пресловутую чашу… Вот почему я рвался на родину. Если никого там не найду,