Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

class="p1">Но, видно, кто-то услышал. Потому что наступила опять такая тишина, такая вечерняя тишина, что я повторил ему то, что я сказал ребятам на практике по геодезии двумя часами раньше.

Я тогда уже целый год учился в Архитектурном институте, и мы возились с теодолитами и вешками в районе ВДНХ, которая тогда называлась ВСХВ. Теперь там большие дома, а тогда были пустыри и двухэтажные бараки, такие крепкие, что, казалось, они будут стоять вечно. Была такая вечерняя розовая и сиреневая тишина, что я сказал ребятам:

– Так тихо, как будто завтра будет война.

Теперь я повторил это Эрику. И мы хохотали.

Но, видно, кто-то подслушал, что’ Эрик хочет сделать с чемпионами.

И они решили объявить войну и убить нас с Эриком.

Но убили только его, так как его боялись, а меня нет. У меня была только тоска по искусству – картинки там, песенки, книжки и прочая мелочь уговоров и увещеваний, а у него готовилось нечто конкретное. Справочник ловушек, он помнил их все, а я только о том, что он их помнил. Ну, ничего, теперь я знаю, что есть и другой ход.

На другой день в растерянном институте, где половину здания, помнится, забрали под учреждение, я уже стал забывать какое, ребята из моей тогдашней жизни обходили меня – они помнили, что именно я сказал.

Много лет спустя, когда открывали мемориальную доску в память студентов, убитых на войне, я спросил нашего довоенного старосту группы, который выжил под Москвой в ту великую зиму, потому что его выходила незнакомая бабушка и отдала в госпиталь, когда бой откатился на запад, я спросил его:

– Ленька, помнишь?.. Последний день… У ВСХВ… И я тогда сказал.

Я спросил потому, что это было первый раз, когда я знал, что будет. Я тогда еще не знал, откуда я это знаю.

– Помнишь?

Он угрюмо кивнул – седой, невысокий, мягкий и прекрасный наш староста 41-го года – и сказал:

– Помню.

И хватит об этом. Хватит об этом.

28

Дорогой дядя!

Ну почему же не нарисовать то, что вообразил или увидел? Можно нарисовать.

Значит, нужно лишь насобачиться рисовать носы, уши, животы и даже, может быть, окружающую их среду.

Но начинаешь рисовать – и никак не можешь сосредоточиться. Взгляд бегает по всему лицу, а в это время рисуешь ноздри.

Хочешь рисовать ноздри – нельзя, говорят, нельзя забывать о целом, иначе нарушишь пропорции.

Ох, это целое! Ух, эти пропорции!

Пропорции чего? А что есть целое? Нос? Лицо? А как быть с шеей? А с комнатой, где эти нос и шея расположены? А как быть с пейзажем в окне? А с обратной стороной Луны?

И тогда однажды я догадался, что целое – это не предметы, которые ты раз и навсегда насобачился рисовать, и даже не мир, который из них не то состоит, не то уже на них распадается, а целое это – картина.

Картина – это плоский предмет, который висит на стене и доставляет разнообразные удовольствия.

Иногда.

И это «иногда» возникает не из-за документальных носов и ушей в картине, и даже, представьте себе, не из-за виде’ний, о которых я столько говорил.

Раньше я думал, что если вообразить уже написанную картину, то остается только ее исполнить, и дело в шляпе, потому что все ее детали будут Образные, а это и есть цель.

Но оказалось, что если Образ картины предварительный, то реальное его подобие достигнуто быть не может.

Вот так, дорогой дядя.

Если же к Образу восходить, то результат неизвестен, что не имеет ни малейшего значения, лишь бы радовал и он, и весь процесс работы. Если восходишь к Образу, если Образ рождается от каждого мазка, от каждого реального шага, то сам шаг и эти подручные средства будят фантазию, толкают ее на работу все время радостную, так как без радости она просто не пойдет.

Ты заметил? То, что я сейчас сказал, имеет отношение не только к искусству, но и к житейской жизни? Потому что искусство у нее есть вторая половина.

Мы ехали в незнаемое, но теперь я этому только радовался. Потому что у незнаемого была благая цель и, главное, причина, о которой пока что знал только я. И все подтверждалось.

– У меня только одна претензия к Пушкину, – говорю. – Смешно, правда, претензия к Пушкину?

Это я уже перешел в другое купе, где тоже поэты и нам хорошо.

– Какая? – спрашивает Иван Константинович Гусаров.

Худое лицо, волосы черные с сединой – соль с перцем, огромные выразительные глаза.

– А такая, что он перечислял своих предков – и арапа Петра Великого, и «водились Пушкины с царями», а одного предка не назвал – литературного.

– Ну почему же, – возразил Олег Сокольский. – Вольтер, аббат Прево, плюс народные корни…

– Я знаю, – говорю, – Арина Родионовна. Эксперты доказали. А все же одного главного не назвал… А с него и начался главный литературный поворот.

– Кто же? – спрашивает Гусаров.

– Барков.

– Ну почему же, – заволновался Сокольский. – Пушкин упоминает его несколько раз.

– Упоминает, – говорю. – Все упоминают. Только никто не упоминает, что…

– А что? – Это спросил поэт, который хмуро ко мне присматривался.

Он почти опоздал на поезд, и нас друг с другом не познакомили. Сидим поглядываем друг на друга.

– Что поворот в литературе начался с непечатных слов и блистательного ритма.

Видно, такая ему выпала судьба, Баркову, что он послал подальше надутое бульканье и гуденье – всякие там «Богоподобная царица, киргиз-кайсацкия орды», «О ты, чья…» и так далее.

И видно, без этого нельзя было открыться и возникнуть свободному пушкинскому разговору, без… и так далее.

И мы стали вспоминать Баркова и то, что, видно, никогда не напечатают. И частушки такого же рода, и хохотали, и понимали в стихе многое такое, чего другим не понять, и радовались, что мы профессионалы и люди призвания, и это было – как одна городская барышня ужаснулась, какая в поле весной грязь, а старуха ей ответила: «Какая же это грязь? Это земля».

И тут на наш хохот заглянули в купе Людмила и поэт Ирина Павлова, которая пишет отличные стихи, от которых женщины умолкают и думают о чем-то своем, чего мужчине-поэту ни ухватить, ни выразить не удается. Потому что мужчина-поэт пишет стихи про воображаемую любовь, а женщина-поэт – про ту, какая есть на самом деле.

– Про что хохот? – спросила Ирина.

А как рассказать про стихи, из которых ни одного слова не произнесешь?

Хорошо это или плохо?

Откуда мне знать, если даже Пушкин не знал.

Видно, все зависит от того, что в этих стихах слышишь – площадную брань или свирепый хохот первого шага.

Как написал поэт для поэтов Велимир Хлебников:

«Вер спор – звук воль».

29

Дорогой дядя!

Как