Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Дорогой дядя, как я все замечательно предусмотрел! Я мечтал – я буду скромный участник и выйду на поклоны, и девочка Яна увидит. А девочка Яна не пришла, а спектакль провалился, и мы не заметили, что он имел успех. Ну и хрен с ними, с этими сказками.

Самое лучшее определение сказки я прочел, конечно, у самого лучшего сказочника, Ганса Христиана Андерсена. Он сказал:

«Сказка – это одно, а жизнь совсем другое».

Ганс Христиан знал дело.

25

Извини, сосед, если я причинил тебе информацию.

26

Виде’ния… виде’ния, дорогой дядя… А что же я там буду делать, в Тольятти? О чем говорить? О виде’ниях? Смешно. Даже экспертам не докажешь. А уж читатель, тот вовсе уверен, что если книжка плохая, то это потому, что автор неточно описал то, что было. И что если бы описать точно, тогда бы уж о-го-го! А что о-го-го? Придет истинный военный корреспондент, вычеркнет даже из «Илиады» битвы богов, потому что мы теперь знаем, что их не было, переведет стихи в прозу, потому что стихами никто, конечно, не говорил, а тем более во время боя, и тогда уж точно получится не Гомер, а о-го-го.

Не будет прежней «Илиады»? Ну и хрен с ней. Зато будет четкое великолепное о-го-го. Наконец-то!

Эх!..

Из этого видно, дорогой дядя, что я затосковал.

Нет. Не тогда затосковал, а сейчас, когда пишу.

Тогда я даже удивился, как это у меня легко все прошло и даже воспринялось с некоторым неловким тщеславием – и такое бывает. Чересчур и внезапно мне было хорошо сейчас, и все подтверждалось. И я давно со всем распрощался и уже ничего не болело. Чересчур мне была дорога зыбкая красота этого вечера и этой поездки.

И я зашутовал, стал дурачиться, стал рассказывать смешные байки и понимал – нет, я на самом деле распрощался с тем, чего ждал от любви. Значит, не того ждал.

А сейчас, когда пишу, я увидел сон, виде’ние, если хотите, и все возникло с тягостным абсолютизмом сна.

Это не был сон-воспоминание, и это не был сон-мечтание о будущем, это был сон-прощание с тем, чего уже никогда не будет, с тем, с чем я так спокойно и сознательно распрощался, – с молодостью.

Нет, видно, и тогда, в поезде, я почувствовал странное нежелание с ней расставаться и затосковал.

Ты спросишь, дорогой дядя, чего же тут странного? Все желают ее продлить и неумолимо омолаживаются, пытаясь реставрировать то, чего не отреставрируешь. Что же тут странного?

Странно то, что это совсем не в моем характере.

Не то что я в любви быстро и легкомысленно охладевал или ее что-то вытесняло, хотя многие полагали, что это так. Наоборот, я долго и упорно цеплялся за всякую соломинку, и пытался удержать что-то ускользающее, и предупреждал за полтора километра до пункта расставания – так не надо, иначе это произойдет, и я ничего не смогу с собой поделать. Но женщины не понимали, и, когда это происходило, они традиционно искали соперниц.

Если ты думаешь, что дело было в чьем-то или обоюдном охлаждении, то ты опять ошибаешься. Чувства вспыхивают, охлаждаются, иногда это происходит многократно, иногда всю жизнь. На то они и чувства. Это я знал всегда и знаю, никогда не требовал у судьбы невозможного, так, разве что поскуливал иногда во сне, мечтательном и утопическом. Но я повторяю снова и снова – да, сон – эти виде’ние, Образ – это абсолют, абсолют желанного или нежеланного, блаженства или кошмара. А жизнь – это Подобие образа, выполненное из подручных средств. Именно поэтому, несмотря на мечты и кошмары, жизнь продолжается. Но отсюда – разрыв снов и действительности. Нет, не поэтому все уходило. Дело кончалось всегда по одной и той же причине – когда я сразу или через долгое время открывал, что она не товарищ.

Как у других, не знаю. У меня так, дорогой дядя.

Для меня в слове «товарищ» заключено все. Не мимоходное «Товарищ, вы на этой остановке сходите?», «Товарищ, вы здесь не стояли, вы за мной» и не безразличное «Мы поздравляем товарища такого-то и желаем», и так далее, а уверенность в выполнении обещанного, немногословная, часто неожиданная, помощь и то, что он НИКОГДА не потребует, чтобы я был, как он, потому что уверен, что и я этого не потребую.

Короче, товарищ – это то реальное и оттого неимоверно высокое, чего один человек может ожидать от другого. И если этого нет, то все остальное обесценивается или вовсе теряет свое значение.

Может ли женщина был товарищем? Она может быть другом, любовницей, женой, возлюбленной. А товарищем? Ей трудней всех. Она такие жуткие тысячи лет добивалась совсем другого – чтобы ее хотели, – что привыкла считать это своим природным естеством. Поэтому ей так часто не хватает другого качества.

У одного моего приятеля была пачка тестов, анкет, которые он раздавал гостям заполнять, и все их потом читали.

Большинство ответов на вопросы были шутливые, потому что вопросы были незначительные и добродушные. К примеру, «Ваше любимое блюдо», «Ваш любимый литературный герой», «Что вы больше всего цените в женщине», в таком роде. А я, при моей всегдашней любви к пустякам, решил не острить, а ответить на вопросы всерьез. Особенно на вопрос «Что вы больше всего цените в женщине?». Один отвечал «чистоту», другой – «ноги», кто что. Ну и с остальным так.

Я подумал – какого черта, а если всерьез? Надо же в себе разобраться. Помню, на вопрос «Ваше любимое блюдо» я долго искал ответ, перебирая шашлыки и пирожные, пока не понял, что все надоедает и что единственное блюдо, которое я бы мог есть каждый день, – это клюквенный кисель с батоном. Так и написал. А перебирая знаменитых литературных героев и отыскивая любимого, я выбрал литературно непрестижного и порядочного пьяницу и написал «Атос», потому что он был граф де ля Фер и товарищ.

Ну а на вопрос «Что вы больше всего цените в женщине?» я не задумываясь ответил – «мужество».

Это был единственный такой ответ, и все удивились.

Я и сейчас так думаю, дорогой дядя. Все остальное у нее есть в избытке.

А теперь мне приснился тягостный сон про незнакомых мне женщин, у которых я будто бы имел успех, но хотел от них невозможного – товарищества. А они в жизни достигли почти всего, чего им хотелось, и без этой зауми и нелепых ожиданий. И они надо мной сожалительно посмеивались, и я, неудачник, расставался во сне и с этой иллюзией и проснулся в тяжелой тоске.

Вот почему я тогда, в поезде, растерялся и стал думать, о чем я буду говорить читателям в Тольятти, зашутовал, стал дурачиться, будто хотел отогнать что-то, мне