Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Но бог с ними. Я это к тому, что если даже два самых могучих женских образа у двух самых великих реалистов получились оттого, что авторы списали их не со знакомых дамочек, а с тех виде’ний, которые перед ними возникли самопроизвольно и лишь потом обросли подробностями, то над этим случаем, повторяю, надо хотя бы задуматься.

Потому что это означает, что реализм в искусстве без виде’ний невозможен. И что если человеку дано это свойство – видеть образы, взявшиеся невесть откуда, то он реалист, а если он виде’ний не видит – он мемуарист, публицист, социолог, психолог, экономист, мыслитель, кто угодно, трепач, наконец, но он не художник и потому не реалист. Потому что реалистом может быть только художник. А художник – это тот, кто способен видеть виде’ния.

Неужели непонятно?

Вы скажете – а как же портрет, например? Ведь живописец пишет человека с натуры? А вы спросите Рембрандта – кого он писал, Хендрикье Стоффельс или виде’ние картины под таким названием? Ах да… Рембрандт уже умер… Ну тогда поставьте рядышком портрет Хендрикье с фотографией самой красивой барышни… Поставили? И все прояснилось.

Никак не поймут, что искусство участвует в жизни ОСОБЕННО. Что оно не обслуживает повседневную или теоретическую жизнь, а само есть у жизни ее вторая половина.

Никак не уравняют художника в правах с остальными людьми, у каждого из которых не только свои идеи и нужды, но и свои виде’ния – сны, какие ему положены, и никакой эксперт не подскажет, какие сны он должен видеть.

Знаменитого художника Корнелиу Баба, реалиста, кстати сказать, один ангел спросил с торжественной подковыркой, кивая на его картину:

– А пусть товарищ Корнелиу Баба скажет нам, откуда идут эти крестьяне и куда?

Старик поглядел на ангела неприязненно и рявкнул:

– Они идут из левого края картины в правый край картины!

Петрову-Водкину другой идиот сказал:

– В жизни эта женщина не может так стоять, она упадет.

– Не бойтесь, – ответил Петров-Водкин. – В картине этого не случится.

Оставим искусству хоть часть души человека.

И тогда искусство займется своим прямым делом – писать небылицы, в которых правды и величия больше, чем в этнографии. Для всего остального уже давно есть газеты, документальное кино, радионовости, программа «Время» и многое другое, а будет еще больше. Что изобретут, то и будет.

Оставьте искусству хоть часть души человека, живущего не только для того, чтобы жрать.

Потому что если не поднимать настроение человека, то он скиснет и ему никакая задача не по плечу.

Тысячи, а может быть, десятки тысяч лет армия художников чем-то ведь занималась таким, что кому-то доставляло радость? Больше того, за это платили хлебом и золотом. Больше того, сам художник часто помирал в нищете, а его произведениями платили государственные долги.

Господа, да ведь это же ясно, что если бы собрать все деньги, которые заработали все комментаторы Гомера, все исследователи, все переводчики, все филологи, все инсценировщики, все изготовители этикеток сигарет и пива, все создатели оперетт, все пародисты и все издательства, которые миллионными тиражами выпускали все это, то цифра получится если не астрономическая, то, по крайней мере, гомерическая.

А я уже слышал по телевидению, что Гомер – это первый военный журналист.

Шлиман – великий археолог, но, извините, Гомер не потому Гомер, что Шлиман отыскал в Трое царские шмотки.

Больше того, зарабатывали даже те, кто доказывал, что Гомера не было.

Так неужели художники настолько ничего не знают о своем деле, что не заслуживают быть хотя бы выслушанными?

Мои горячо любимые друзья и родственники считают, что мне платят деньги за то, что я лежу на диване. Мне всегда хочется им сказать: «Из-за чего шум? Ложитесь тоже».

24

Дорогой дядя!

Коля-паразит был любовником тетки и назывался Друг. У тетки было весело, у нее была дочь, у дочери подруга. Коля-паразит называл их «девочки-плевочки». Я тогда не знал, что это такое, но они хихикали и не возражали. К ним приходила гордая круглолицая подружка. Она была полька, и у нее была какая-то не такая мать, и потихоньку сообщалось, что мать «гуляет». Интересное дело! А тетка?.. Я такой красавицы, как эта девочка, за всю жизнь так и не увидал. Всех остальных красавиц можно было описать – черты лица и прочее. А эту описать было нельзя – она была неописуема. Как облако. Где она? Что с ней было потом? Когда она шла под патефонную быструю музыку, которая называлась «Бимбамбула», все звенело и бухало, как будто сердце времени предвкушало решение всех проблем.

При других красавицах все остальное блекло, а при ней – расцветало. Я однажды прикоснулся случайно к ее голому локотку – было ощущение, будто в ладонь подул прохладный упругий ветер.

Девочку-польку звали Яна.

Она была как бело-розовое облако. А как описать облако? Оно неописуемо. Хотя я об этом уже говорил.

Я думал, что знаю точно, как выглядит полька. Потому что я читал у Пушкина – нежна, как кошка, бела, как сметана, – и все сыновья Будрыса вместо драгоценных добыч с разных сторон света привезли под бурками на конях жен из Польши. Я и сейчас завожусь, когда читаю это описание. Но девочку Яну нельзя было описать.

Ее нельзя было описать, но в ней хотелось утонуть.

Какая-то пронзительная жалость охватывала меня, когда я ее видел.

Я вдруг понял тогда, какая могла бы быть жизнь, если бы во всем, что есть на белом свете, получилось бы такое чудо, как она, и такое ее движение по всем дворам, кварталам, квартирам и дорогам. Но для этого надо было, чтобы мир перевернулся и люди перестали быть антиподами самим себе.

Но мир не переворачивался, а только все больше скрежетал, урчал и надвигался.

И я тогда понял, что мир торопится погубить то, что хочет обеспечить.

Но что было делать?

В каждую эпоху живет какой-то неочевидный человек, о котором потом узнается, что он был для этой эпохи главный.

Речь идет не о посмертной славе, а о непрекращающемся влиянии.

И я подумал – надо этого человека разыскать. Ну хоть в прошлом веке, что ли, ну хоть вчерашнего.

Я решил принять участие в постановке «Спящей царевны и семи богатырей», которую ставила учительница литературы. Сказка, конечно, но если ее написал Пушкин, то от постановки должно получиться что-нибудь хорошее. И придет девочка Яна и посмотрит.

Я решил участвовать как художник и вообще.

На заднем плане было огромное окно кокошником, сделанное из ворот, которые мы притащили со свалки – откуда же еще? Я его раскрасил узорами. И за окном, тоже клеевыми красками, – пейзажи на обоях в три слоя – ненужный слой заворачивался наверх, каждый на свою палку. Фанерная русская печь и дырка внизу –