Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

от ее собственных братьев и сестры. Господь постоянно «присутствовал в ее мыслях» (était présent à sa pensée)[1940] и, хотя сама она оставалась неграмотной, всегда указывал ей истинный путь: это знание было гораздо важнее, нежели любое образование, полученное обычными людьми[1941].

Как следствие, Жанна, чьими помыслами руководил сам Бог, по мнению католических историков середины XIX в., никогда не увлекалась «народными» магическими практиками. Она не верила ни в Дерево Фей, под которым так любили собираться ее сверстники, ни в волшебный «фонтан», расположенный у его корней. Она не допускала существования фей и не разделяла веры в волшебные свойства мандрагоры. Она с сомнением отнеслась к Катерине из Ла-рошели именно потому, что считала ее обычной обманщицей[1942]. Иными словами, «народный дух», о котором так много писали историки-либералы первой половины XIX в., по мнению их коллег-католиков, не оказал на Жанну никакого воздействия, а потому, гневно замечал Бартелеми де Борегар, не стоит вслед за «рационалистами» (под которыми он понимал прежде всего своего вечного оппонента Ж. Мишле) объяснять откровения и пророчества Девы состоянием экстаза и галлюцинациями, якобы столь свойственными простому народу. В основе всех ее видений лежали исключительно благочестие и вера в Господа[1943].

Дабы лишний раз подчеркнуть столь важную для них характеристику Жанны д’Арк, католические авторы допускали в своих рассказах и чистой воды выдумки. Так, пытаясь объяснить, почему его героиня, несмотря на полное неприятие «народных» суеверий, продолжала тем не менее посещать Дерево Фей и расположенный рядом «фонтан», Г. Гёррес пускался в многословные и весьма путаные объяснения, согласно которым выходило, что во времена Девы это место уже подверглось «христианизации» и было скорее связано не с языческими верованиями, но с культом Богородицы[1944]. Точно так же изменялся в рассматриваемых сочинениях и рассказ о путешествии семьи д’Арк в Нефшато, где девушка якобы проводила все свое время в церкви в бесконечных молитвах (о которых, правда, не сообщал ни один источник XV в.)[1945]. Среди выдуманных доказательств исключительной набожности фигурировали также раздача Жанной милостыни за счет собственных родителей и еженедельные паломничества, которые она совершала в часовню Девы Марии в Бермоне[1946].

Подобные допущения, безусловно, имели мало общего с критическим использованием информации источников, однако главной целью историков-католиков середины XIX в. являлась прежде всего выработка достойного ответа оппонентам – представителям либерального направления французской историографии, стремление доказать, что лишь Господь способен разрешить все человеческие конфликты, что только Он направляет ход истории посредством избранных «простецов». Экзальтация и любовь к родине, писал Бартелеми, не является отличительной чертой этих последних, подобных чувств следует скорее ожидать от какой-нибудь супруги шателена, нежели от деревенской девушки. Когда же возникает необходимость спасать родину, остается лишь уповать на Господа и Его милость. Эта задача неподвластна обычным людям, но если они верят в Бога, они должны верить и в Его Провидение, ибо только Божественное вмешательство может объяснить и изменить происходящее – и с исторической, и с философской, и с рациональной точек зрения[1947].

Жанна д’Арк – «простец», избранный Свыше для претворения в жизнь замысла Божьего, – для католических авторов середины XIX в., безусловно, являлась пророком, в Божественном характере откровений которого сомневаться не следовало. Остались позади осторожные выводы и недомолвки историков эпохи Реставрации, касавшиеся истинного статуса их героини, однако представленная в их работах трактовка содержания и окончания миссии Девы оказалась воспринятой и их младшими коллегами.

Они также полагали, что основных задач, которые ставила перед собой спасительница Франции, было всего две – снятие осады с Орлеана и коронация дофина Карла в Реймсе[1948]. На этом миссия Жанны оказывалась полностью завершена[1949], о чем свидетельствовал целый ряд предзнаменований, часть из которых – как и признаки особой набожности девушки в юности – были выдуманы католическими авторами из головы. К ним, в частности, относились: посвящение доспехов и оружия на алтарь Реймсского собора[1950], поломка меча, добытого в Сент-Катрин-де-Фьербуа, прямо перед походом на Париж[1951], неудачный штурм столицы королевства[1952], а также полное отсутствие откровений у Девы после церемонии помазания Карла VII[1953].

Таким образом, проблема сложных отношений Жанны д’Арк с королем и его окружением если и поднималась в трудах этих авторов, то звучала не так остро, как у их коллег-либералов. Поскольку, с их точки зрения, после похода на Реймс миссия Девы была завершена, она не являлась более ни посланцем Свыше, ни спасительницей страны. «Сила Господа удалилась от нее», – писал Г. Гёррес[1954]. Она превратилась в обычного рядового воина, каких в войске Карла VII было великое множество. Пусть даже король и пытался удержать ее силой[1955], но в ее жизни начался совершенно новый этап: оставив знамя пророка, она вступила на путь мученицы[1956].

Определение типа святости, к которому можно было бы отнести Жанну д’Арк, безусловно, являлось главной задачей историков-католиков середины XIX в. Их коллеги эпохи Реставрации, крайне осторожные в своих оценках, сделали лишь самые первые шаги для решения данного вопроса[1957]. Для католиков эпохи Реставрации освободительница Франции представляла собой некое, по выражению Ле Брюн де Шарметта, «удивительное существо, взращенное Провидением», понять которое простым смертным было не дано[1958]. Ангелом видели Деву жители Орлеана при ее первом вступлении в город, ангелом-освободителем мыслили ее жители королевства после всех одержанных ею побед, как ангела описывали ее свидетели на процессе по реабилитации. Всего один раз Ле Брюн де Шарметт счел возможным высказать собственную точку зрения на природу этого «ангела». Поскольку Жанне, писал он, было дано предсказание времени ее смерти, ее следовало признать истинным пророком (пусть даже в тот момент она и не поняла точный смысл откровения), а это означает, что она являлась «смертным» ангелом (ange mortel) – обычным человеком, но вместе с тем святой[1959].

Данная трактовка личности Девы стала в середине XIX в. основной для французских историков-католиков. На протяжении всей своей жизни девушка, с их точки зрения, постепенно превращалась в святую, и теперь следовало лишь официально и безотлагательно подтвердить ее статус, т. е. канонизировать ее[1960]. Данное превращение – во время которого, по образному выражению Л. де Карне, святая в Жанне «боролась с женщиной»[1961], – началось еще в детстве, о чем говорила исключительная набожность девочки. Важным свидетельством особого пути Девы явилось и прощение, якобы полученное ею еще до отъезда в Шинон, во время свидания с отцом, матерью и братьями в Вокулёре[1962].

Как и их предшественники, католические авторы середины XIX в. особое внимание уделяли discretio spirituum, имевшему место в Шиноне и Пуатье, трактуя отдельные