Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

и от неё пахло мокрой шерстью и железом, и лицо у неё было прямо у моего.

Кто-то на плацу свистнул.

Я поставил её на ноги, и она подобрала кувалду и ушла к забору, не сказав ни слова, и весь остаток дня работала злее обычного.

Двадцать девятого вечером мы сели за стол все впятером. Собирали его не для торжества: Воронов сказал, что перед первым выходом состав должен один раз посидеть вместе и посмотреть друг на друга не в работе. Он выразился служебно, но Юра принял это близко к сердцу и полдня ходил по рынку.

Взяли пельмени, солёное, брусничную наливку и хлеб. Наливку принесла Катя, поставила на стол и сказала, что это от смены Никитина и что Никитин передал «чтобы вернулись».

Первый час было хорошо и просто. Воронов рассказал, как в отряде под Норильском их полгода кормили одной сушёной рыбой и как его напарник вымачивал её в чае. Юра, осмелев к третьей рюмке, рассказал про то, как в тринадцать лет спалил родовую оранжерею, пробуя лечить розу. Катя смеялась громко, запрокидывая голову, и было видно, что смеётся она редко.

Наташа сидела справа от меня, ела мало и почти не пила. В чужом теле она сутулилась чуть больше, чем нужно, и я знал зачем: у Соболевой была спина работающей женщины, и держать её приходилось так же старательно, как лицо.

К одиннадцати Воронов ушёл спать, потому что подъём был в пять.

Катя пересела ближе.

Сделала она это не хитро и не пьяно — просто взяла свою кружку, переставила и села на освободившееся место, и оказалась вплотную. Плечом к плечу.

— Слушай, — сказала она. — Я тебе тогда на крыльце сказала про кувалду. Помнишь?

— Помню.

— Так вот, я от этого не отказываюсь. — Она смотрела в стол. — Но я две недели смотрю, как ты работаешь. И я подумала, что я, наверное, зря сказала «двое из троих имели в виду не работу», потому что ты не имел в виду ничего, и от этого мне почему-то стало обиднее, чем от тех двоих.

Юра очень внимательно изучал дно своей кружки.

— Катя, — сказал я.

— Я знаю, — сказала она быстро. — Я всё знаю, ты мне говорил. Женщина, которая старше меня настолько, что я не поверю. Я и не поверила, между прочим. Я решила, что ты это придумал, чтобы я отвязалась.

И тут Наташа поставила свою кружку на стол.

Она не сказала ни слова. Она взяла меня за воротник рубахи — двумя пальцами, спокойно, как берут вещь, которая и так твоя, — притянула к себе и поцеловала.

Целовала она долго. Достаточно долго, чтобы Юра успел встать, дойти до печки и заняться там чем-то очень важным. Достаточно долго, чтобы у меня в голове всё съехало на сторону, потому что губы были чужие, а всё остальное — нет.

Потом она отпустила рубаху, поправила мне ворот двумя пальцами и вернулась к своей кружке.

— Соболева, — сказала она Кате, и голос у неё был совершенно ровный. — Мария Ивановна. Мы с ним живём.

Катя сидела очень прямо.

Я видел, как у неё сначала пошла краска от шеи вверх, а потом сошла вся разом, и она стала бледной и трезвой.

— Ясно, — сказала она.

— Ясно, — согласилась Наташа.

— Я не знала.

— Теперь знаешь. — Наташа подвинула ей блюдо с солёным. — Ешь. Завтра в пять.

Катя взяла один огурец и съела его весь, и после этого просидела за столом ещё сорок минут и не сказала больше ничего. Ушла она ровно тогда, когда уходить стало можно, не показав спины.

Юра проводил её до калитки и вернулся.

— Я, конечно, ничего не понял, — сказал он, садясь. — Но я и не спрашиваю.

— И правильно.

— Да я вообще ничего не спрашиваю. — Он налил себе наливки, посмотрел на неё и отставил. — Знаете, что странно? Я восемь месяцев жил в бараке с сорока людьми и ни разу ни с кем не поссорился, потому что со мной никто не разговаривал. А тут за две недели одна половица, один ор и вот это. И я почему-то первый раз за восемь месяцев засыпаю без света.

В комнате она сняла Соболеву прямо у двери, не дойдя до кровати, и села на неё уже своей.

Первые полминуты она просто сидела, опустив руки между колен, и дышала. Я видел это второй раз в жизни и опять не знал, куда себя деть.

— Две недели, — сказала Наташа. — Я держала одно лицо две недели подряд, и не только лицо. Рост, вес, кость, голос. Знаешь, на что это похоже? Ни на что не похоже. Это как нести полное ведро и всё время помнить, что оно полное.

— Ты не говорила.

— А что бы ты сделал. — Она стянула сапог и уронила его на пол. — Ничего. Поэтому и не говорила.

Я сел рядом.

— Про Катю, — сказал я.

— Про Катю. — Второй сапог встал рядом с первым. — Я тебе объясню по-рабочему, а потом, если хочешь, по-человечески. По-рабочему так: девочке девятнадцать, она старшая выхода и завтра ведёт пятерых в сектор, где за полгода легли семеро. Если у неё в голове будет висеть незакрытый вопрос про тебя, она в какой-то момент решит его вместо того, чтобы решать про горловину. Такие вещи закрывают один раз и при свидетелях, чтобы к ним не возвращаться.

— Это правда?

— Это правда целиком. — Она посмотрела на меня. — И это не всё.

— А по-человечески?

— А по-человечески мне сто двадцать три года, и я сидела и смотрела, как она к тебе пересаживается. — Наташа сказала это без выражения, тем же голосом, каким читала мне разнарядку. — Я в шестьдесят лет отказала человеку, за которого меня сватал двор, и не почувствовала ничего. А тут девочка с кувалдой подвинула кружку, и мне захотелось встать и увести тебя из-за стола. Мне за это стыдно, я тебе об этом говорю один раз и больше никогда.

Я взял её руку. Ладонь была своя — широкая, с мозолями не там, где у Соболевой.

— Она хорошая, — сказал я.

— Она отличная, — сказала Наташа. — В этом и дело. Была бы дура — я бы промолчала.

Она легла поперёк кровати, как была, в рубахе, и уставилась в потолок.

— Завтра я иду в состав по чужой фамилии, третьим номером, — сказала она. — Старшая надо мной — девятнадцатилетняя девочка из уездных, и я буду делать, что она скажет, и делать это буду всерьёз, потому что иначе там нельзя. Я восемьдесят лет отдавала приказы. Я,