Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

Груз не указан, разнарядка подписана «за начальника снабжения», а кто такой начальник снабжения, в бумагах нет. Есть только «за».

Я сел рядом на пол.

— Я завтра в двенадцатый.

Она молчала, и я слышал, как в печке идёт тяга.

— С кем?

— Ремонтная партия, четверо, и целитель. И где-то там же будет обход Чистовой.

— Обход Чистовой, — повторила она и взяла куртку обратно, отыскивая второй разрыв, на локте. — Возвращайся, ладно? Я тут никого не знаю, и мне не у кого будет спросить, где тебя искать.

— Завтра меня пускают по дырке в старой бумаге, и это один раз, — сказал я. — Дальше без состава не выпустят. Старший с допуском, целитель, заявка на всех сразу. Целителя, может, уговорю. Воронов подпишет как инструктор. Старшая есть, если захочет подписать.

— Сколько вас выходит?

— Четверо, считая меня.

Она положила куртку на колени и стала смотреть в открытую дверцу печки.

— У меня в подкладке лежит набор, — сказала она. — Паспорт, справка о даре, шесть печатей, и всё настоящее: в Канцелярии такие делают на случай долгой работы, мне сделали три. Имя чужое, лицо к нему тоже чужое, и держать его я могу сутками.

— Ты говорила, что тебя в этом городе нет.

— Говорила. — Она собрала иголки в жестянку и закрыла крышку. — Пока меня нет, меня и не ищут. Впишусь в заявку — встану фамилией в подшивке, а читают её человек десять по должности и ещё двое сверх того. Обратно я уже не спрячусь.

— Тогда не вписывайся.

— Надо. — Она сунула жестянку в карман. — Утром напишу тебе имя на бумаге, отдашь старшей вместе со всем остальным. Про лицо не объясняй никому.

Грузовик вышел в шесть, в темноте, и на воротах нас держали, пока сверяли фамилии.

Ремонтников было четверо. Старшим шёл Сафронов — лет пятидесяти, в брезенте, с руками, которые не отмывались, — и трое при нём, двое совсем без дара. Волков сел последним и всю дорогу молчал, держа сумку на коленях.

За воротами дождь кончился разом: капли перестали бить по брезенту, и стало слышно мотор. Я откинул полог.

Дорога шла между домов, которые стояли целыми и пустыми: штукатурка выгорела до серого камня, стёкол нигде не осталось, в окнах обрывки занавесок. Трава по обочинам стояла сухая и жёлтая, и её было много: она росла тут всю зиму, потому что зимы тут не было.

Тепло начиналось от земли. Через десять минут я расстегнул воротник, через пятнадцать снял тулуп и всё равно сидел в поту.

— Первый раз? — спросил Сафронов, не отрываясь от своей бумаги. — Пить будете по моей команде. Захочется вам через час, а к вечеру заболит голова, и это у всех.

Насосная стояла на протоке, в двух километрах за домами: приземистое бетонное здание, три трубы в воду, четвёртая — под землю. Вокруг площадка, поваленный в двух местах сетчатый забор и коллекторный люк у угла.

Сафронов открыл машинный зал, и через минуту оттуда пошёл ровный низкий гул. Работали они три часа вместо часа с четвертью: колесо прикипело к валу. Его грели, били медью, поливали, грели снова, и Сафронов ругался тихо и однообразно.

Отделение Чистовой пришло с востока в начале десятого. Катя шла первой, за ней Гладков и Тюрин из смены Никитина, а четвёртым тащился парень, который всё время оглядывался.

Катя увидела меня и остановилась метрах в десяти.

— У тебя четвёртая, — сказала она. — А это три километра за кромкой.

— В сопровождении хозяйственной партии, — сказал я. — Строка восемнадцатая, разнарядка подписана вчера. Хочешь — прочитаю наизусть.

Она подошла ближе, и злости в ней оказалось меньше, чем я ждал, а растерянности больше.

— Я тебе сказала не соваться.

— Ты сказала не геройствовать. Я и не собираюсь: моё дело довести и увести. — Я кивнул на машинный зал. — Мы тут ещё часа полтора. Колесо прикипело.

Катя посмотрела мимо меня, на насосную, потом на люк у угла площадки, и лицо у неё изменилось.

— Полтора часа, — повторила она. — Плохо.

— Почему плохо?

Она не ответила и пошла к люку.

Она обошла его по кругу, присела и положила на бетон рядом с крышкой левую ладонь — не правую — и держала долго.

— Тёплый, — сказала она.

— Здесь всё тёплое.

— Крышка тёплая снизу. — Катя поднялась и вытерла ладонь о штаны. — Слушай, второй раз объяснять не буду. Я в этом секторе третий раз. Во второй я зашла оттуда, откуда они якобы идут, и там след был один, а вышло их шесть. Тут коллектор от старой ТЭЦ. Он уходит в аномалию, внизу тепло и темно, и они там сидят. Лезут наверх на шум.

Я посмотрел на насосную, где третий час шёл гул и стук меди по стали.

— Ты это писала?

— Три рапорта. Первый вернули не по форме, два ушли, — сказала Катя. — Ответ приходил один: сведения не подтверждаются, коллектор осмотрен и заглушён в позапрошлом году. Заглушку я видела в июле. Она лежала рядом с люком, отдельно.

Гул в машинном зале пошёл выше, сорвался и пошёл снова.

Катя оглянулась на своих.

— Гладков, Тюрин — к люку. Полотно поднимать сразу, команды не ждать. Ты, — это парню, который оглядывался, — стоишь у машины и не двигаешься с места вообще.

— А мне что делать? — спросил я.

— Ничего. — Она сказала это в сторону, мимо меня. — У тебя четвёртая. Вмешаешься — попадёт в рапорт, и тебя выкинут из города, а меня следом. Старшая в секторе сегодня я.

— А если не вмешаюсь?

— Тогда, может, никто и не полезет, — сказала она и пошла к люку.

Она успела сделать четыре шага.

Крышка не откинулась вверх, как ждали все четверо. Её отвело в сторону снизу, вместе с куском бетона вокруг горловины, и это было первое, что пошло не так.

Из горловины вышло сразу три. Они были меньше вчерашних, вытянутее, двигались быстро, и по площадке от них пошёл жар, от которого сухая трава у сетки занялась сама.

Гладков поднял полотно на метр правее, чем надо, — по крышке, а не по горловине. Первая тварь прошла краем.

Тюрин достал её водой в бок, оттуда пошло с шипением, и она устояла и завертелась на месте.

Вторая пошла вдоль стены насосной.

Третья — на машинный зал, где стучала медь.

— Полотно! — крикнула Катя.

Дальше в четыре секунды случилось то, чего не ждал никто.

Из машинного зала показался Сафронов — внутри стоял гул, крика он не слышал. Вторая тварь была от него в шести метрах и повернулась на движение. Катя была в двадцати, и