Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

штопать тех, кто со мной. Жалованье моё, комната отдельная. Про фамилию я тебя спрашивать не стану ни разу.

Он молчал так долго, что я решил, что промахнулся.

— Про фамилию, — повторил он наконец. — Вы знаете, сколько мне ставят за койку в общем бараке? Всем рубль, мне полтора, потому что барон. Восемь месяцев.

— С завтрашнего дня ноль.

— Я подумаю, — сказал он и тут же добавил: — Нет. Я согласен. Думать я буду потом, я всегда думаю потом, и меня за это били дома.

В администрации стояла вечерняя очередь.

Катя сдавала выход первой: положила правую руку на медную пластину, под пластиной защёлкало — четыре раза, с паузами, — и писарь молча вписал число в графу.

Потом я положил свою. Пластина молчала, очередь начала переминаться, и кто-то сказал негромко, что побитую перчатку носят, когда чужую взяли.

Катя протянула руку через стойку, забрала у писаря чистый лист и стала писать стоя, крупно:

«Сектор 12, выход от 14 декабря. Жаров Г. А., сопровождение хоз. партии. Убито две единицы, из них одна крупная, при защите личного состава партии. Подтверждаю. Старшая выхода Чистова Е.».

Она подписалась и подвинула лист писарю.

— По форме, — сказала она.

Писарь взял, прочитал, посмотрел на неё, потом на меня и подшил.

Мы вышли на крыльцо. После первого пояса дождь показался мне холодным до боли.

— Теперь слушай, — сказала Катя. — Ты сегодня отработал за отделение, и это видели трое. Я подписала и буду подписывать дальше: мне нужен тот, кто валит крупную в одиночку. Больше из этого ничего не следует.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— Мне девятнадцать, и я тут одна такая на всю смену. За полтора года мне трижды предлагали работу, и двое из троих имели в виду не работу. При первом намёке я разнесу тебе голову. Не в переносном смысле: кувалдой, с одного раза.

— Хорошо.

— Просто «хорошо»?

— Просто «хорошо», — сказал я. — Я живу с женщиной, которая старше тебя настолько, что ты не поверишь, и она делает лёд. Мне хватает.

Катя посмотрела на меня внимательно и вдруг фыркнула, и сразу спрятала это обратно.

— Тогда завтра в шесть на плацу, — сказала она уже со ступеней. — И рапорт про коллектор я напишу четвёртый раз. Подпишешь ты, Волков, Гладков и Тюрин. Пять подписей — это уже не бабские фантазии, а донесение. Посмотрим, кому его будет неудобно читать.

Я достал из кармана лист, сложенный вчетверо.

— Тогда сразу и второе, — сказал я. — Мне нужен постоянный состав, а не разнарядка на день. Волков идёт целителем, он согласился сегодня. Воронов подпишет как инструктор, я спрошу его утром. А эта женщина работает со мной, в городе она по бумагам Канцелярии.

Катя развернула лист, прочитала единственную строку и подняла глаза.

— Четверо, — сказала она.

— Пятеро.

— Ты у нас носильщик. — Она вернулась на ступеньку вверх, положила лист на перила и стала переписывать состав на бланк: старшая выхода — Чистова Е., третья степень; целитель — Волков Ю.; инструктор — Воронов Д. С.; Соболева М. И., по бумагам Канцелярии; носильщик — Жаров Г. А., четвёртая степень.

— Носильщиком и впишу, — сказала она, не поднимая головы. — По-другому тебя туда не пропустят.

Она подула на чернила, сложила бланк вдвое и сунула за пазуху. Потом сошла с крыльца и пошла к воротам, поправляя на ходу ремень кувалды.

Глава 28

В шесть на плацу было темно и впервые за неделю сухо. Ночью дождь кончился, потянуло с севера, и шлак схватился коркой, которая ломалась под ногой с треском. Лужи у забора стояли под белой плёнкой, и по ней шли следы — кто-то до меня прошёл поперёк плаца и не стал обходить.

Катя ждала у коновязи, засунув руки под мышки. Бланк торчал у неё из-под куртки углом.

— Где она? — спросила Катя вместо приветствия.

— Придёт.

— Я вписала фамилию, которую первый раз увидела вчера на твоей бумажке. — Она вытащила бланк и подержала его на весу, не разворачивая. — За неё отвечаю я. Не за тебя. За тебя тоже, но ты хоть вчера при мне работал, а её я не видела.

От ворот шёл Волков — в том же плаще не по росту, с сумкой через плечо, и по лицу было видно, что спал он часа три. Он остановился в стороне и стал смотреть на нас снизу вверх, не подходя ближе, чем нужно.

— Барончик пришёл, — сказала Катя, не оборачиваясь. — Ты его правда нанял?

— Нанял.

— Он хороший. — Она сплюнула на корку. — Он на кромке сдохнет за неделю, и мне его хоронить.

Воронов пришёл в шесть и не один: за ним через плац тянулись новички, восемнадцать человек, и шли они вразнобой, вполсилы поднимая ноги. Пестов держал правую руку у груди и всё равно пришёл. За новичками, чуть погодя, подтянулась смена Никитина — сам Мастер, Гладков, Тюрин и ещё четверо, которых я не знал. Возле забора стало людно.

А потом от ворот через плац пошла женщина, и я стал её разглядывать вместе со всеми.

Ей было лет тридцать пять. Тяжеловатая в кости, с широким спокойным лицом, волосы бесцветные и убраны под платок. Куртка была старая и села по ней за годы. Я ждал, что вот сейчас зацеплюсь хоть за что-нибудь — за поворот головы, за руки, за манеру задевать взглядом встречных.

Не зацепился ни за что.

Она подошла и остановилась в двух шагах, и мне стало холоднее, чем было от ветра. Я стоял в четырёх шагах от женщины, с которой живу, и не находил её.

Потом она переступила, устраивая вес перед тем, как встать надолго, — чуть больше на левую, чтобы правая осталась свободной.

Наташа делает так всегда.

— Соболева, — сказала она Кате. — Мария Ивановна.

Голос был чужой тоже: ниже и глуше, с какой-то ленцой в конце слов.

— Чистова. Старшая выхода. — Катя руки не подала. — Что умеете?

— Земля. Подмастерье, — сказала Наташа. — По бумагам всё есть, бумаги в Канцелярии выписаны позавчера.

— Бумаги мне вчера показали. — Катя убрала бланк за пазуху. — Я про руки спрашиваю.

— Показывать будете мне, — сказал Воронов.

Он подошёл сбоку и встал так, чтобы видеть обеих сразу, и по этому я понял, что он стоял и слушал с самого начала.

— Чистова, ваша заявка, ваша подпись, ваше дело, — сказал он. — Но под ней стоит и моё имя, а инструктор отвечает за подготовку каждого, кого вписали. У меня в составе двое, которых я в работе не видел. Вы, Соболева. И