Читать книгу - "РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский"

к чужому человеку не вышла бы, не одевшись. А эта вылезла в прихожую, видно, прямо из кровати, волосы нечёсаные, буркнула что-то неразборчиво, наверное поздоровалась, и ушла. Саблин потоптался в тёмном коридоре, не понимая, нужно ли ему разуваться, вроде магазин и другой обуви у двери не было, и всё-таки решил разуться: утро, посетителей нет, нужно снять ботинки, чтобы не нести в помещение пыль и пыльцу.

— Прапорщик! — донеслось из зала, когда он уже закончил с обувью. — Ну где ты там?

Он узнал голос Мурашкиной.

— Иду, — отозвался Аким и пошёл на свет.

Везде стоят длинные вешалки с яркой одеждой. А посреди помещения сидела на небольшом диванчике и сама хозяйка. Перед нею маленький столик, на котором стояла чашка… кажется, с кофе. Женщина была одета так же свободно, что и та девица, которая открывала ему дверь. На Мурашкиной майка и маленькие шорты из розового материала. Настя тоже, бывает, особенно летом в жару, носит дома шорты, только не такие короткие, и к людям она в них точно не выходит. А Елена вовсе не стеснялась того, что ноги у неё голые почти до самых ягодиц. Так она ещё, одну ногу поставив на край столика, натирала голень белой мазью из красивой баночки. Потом, взяв из баночки ещё мази, стала втирать её в бедро, ничуть не стесняясь того, что Саблин на неё смотрит. И ещё спрашивает при этом:

— Прапорщик, кофе будешь? Только сварила.

— Нет, я тороплюсь, — отвечает он.

— Вы, героические мужчины, всегда торопитесь, — говорит Елена, улыбаясь и продолжая своё занятие. Тут, привыкнув к свету, Аким замечает, что она уже и причёсана, и даже глаза у неё подведены. Видно, встала она задолго до приезда Акима. А Мурашкина втирает мазь, старается. Её крупная грудь качается в такт движениям женщины под свободной майкой. И она продолжает, поглядывая на прапорщика: — А знаешь, Олег тоже всегда торопился.

— Ждут меня, — поясняет Саблин. И думает: «А про Олега она к чему приплела?»

— Ничего — подождут, — беззаботно говорит она и меняет ноги на столе. — Ты ведь всё равно, пока я не закончу, не уедешь, — Мурашкина улыбается задорно так, игриво, как молодая… Вообще не сказать, сколько ей лет. Зубы ровные, белые, морщин нет совсем. И кожа на бёдрах… Гладкая, словно лоснится.

«Тридцать пять ей? Или сорок пять? Хрен тут угадаешь».

— Хочешь позавтракать? — предлагает она, продолжая втирать мазь в ногу. — Яичница на сале, улитки с мёдом, хлеб… Я хлебопечку уже включила, через двадцать минут хлеб свежий будет.

У Саблина от одного перечисления этих блюд отделяется слюна… Улитки, яичница на сале… Но он лишь качает головой: нет, спасибо, не буду.

— Не хочешь? — удивляется она. — А я так всегда есть хочу с утра, — и вдруг спрашивает: — А как там твоя китаянка поживает?

Как-то так она это спросила… как-то нехорошо, как будто с насмешкой… Акима задел не столько сам вопрос, сколько её тон. И, может, поэтому он вспомнил:

— Юнь живёт нормально, а твоя Нелли, как живёт?

— Нелли? Живёт как живет, — отвечала Елена небрежно. — Что с нею будет?

— Не сживают её больше со света местные бабы?

— Не сживают, не сживают, всё у неё хорошо, — отвечала Мурашкина, закрывая баночку с мазью и вставая с диванчика. И тут же показывает её Саблину: — Кстати, не купишь? — она продолжала издеваться. — Это омолаживающий кожу крем, у китаянок так быстро стареет кожа, твоя будет рада до смерти, что ты ей такой крем достал.

— Не нужен он ей, у неё с кожей всё в порядке, — бурчит Саблин.

— Тогда жене купи, женщинам это необходимо, — не унимается Мурашкина, и вдруг говорит: — Так бери. Бери бесплатно, жена тебе спасибо скажет, когда попробует, — она протягивает ему баночку. — Забирай.

— Да не надо моей жене ничего, — немного несдержанно отвечает ей Аким. — Всё у неё есть. Я сюда не мази приехал покупать. Я здесь по делу.

— А, по делу? — чуть разочаровано произносит Мурашкина. — Ну ладно.

Елена ставит баночку на столик и уходит.

И вскоре приносит целый мешочек, в котором тихо звякнул металл. Но мешочек Елена прапорщику не отдаёт. Она снова садится на свой диванчик, показывает ему на место рядом с собой.

— Садись, считай, — и со звоном высыпает из мешка на стол кучу медных монет разного достоинства, среди которых три маленьких золотых слитка. Аким садится рядом с нею, диван-то маленький…

И сразу чувствует её запах, конечно… Приятный. Дурманящий. Может быть, ещё приятнее, чем от Юнь. Саблин старается на него не обращать внимания, начинает пересчитывать медь. А Мурашкина чуть откинулась на спинку дивана, сложила ногу на ногу, она полулежит и допивает остывший уже кофе. А Аким, пересчитав медь, наконец спрашивает:

— Золото почём считать?

— Считай, как тебе нравится, — отвечает Елена.

— Мне недавно считали по рубль двадцать за грамм.

— Это в Туруханске, что ли? — уточняет Мурашкина. И так как Саблин ей не отвечает, говорит: — Хорошо. Бери по рубль двадцать.

А после она начинает помогать ему собрать деньги со стола. Елена складывает их в мешок, а сама при этом коленом прикасается к его колену. Потом, когда деньги были уложены, она положила мешочек на стол… а свою руку ему на спину, а потом стала ерошить ему волосы на затылке. Он удивлён, хотел отвести от себя её руку, но она не дала, а продолжила трогать его волосы, заглядывала ему в глаза и говорила:

— Ты сильный, Аким, и смелый…

Её запах дурманит, но Аким её не совсем понимает.

— Мурашкина, ты чего?

— Деньги вон мешками тебе дают, и это, как поняла, только задаток. А ты, наверное, уже думаешь, что Бога за бороду ухватил?

— Никого я не хватал, — бурчит Саблин; он понимает, что нужно встать и уйти, но у него ещё есть к ней вопросы.

— А я уже видела таких, как ты, — продолжает Мурашкина. — Был у меня мужчина, — она качает головой, — не мужчина, а огонь, меня любил до одури… — она обводит рукой вокруг. — Это он мне этот магазин купил, денег давал, в Норильск возил, и в Тазовский, и в Новый Уренгой. На побережье даже. Я везде с ним была. А потом… Однажды он ушёл в рейд со своей группой и больше не вернулся. Девять человек с ним были, ни один не вернулся. Никто даже не знает, где они сгинули. Ни лодок, ни снаряжения, ни тел — ничего. Были люди и не стало их. А потом появился твой дружок. Ой, какой он был