Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

уже кофр собрал!

Владимир встал, подошел к другу и положил тяжелые руки ему на плечи, пригвоздив к месту.

— Ты никуда не пойдешь, Степа.

— Ты чего? — опешил Степан. — Это же история! Мой долг…

— Твой долг — быть живым отцом для Вани. И мужем для Хильды. Слушай меня внимательно. — Владимир говорил жестко, чеканя слова. — В ближайшие дни Москва превратится в мясорубку. Миллионы людей попрут в центр. Они обезумеют от горя. Они будут давить друг друга, не замечая. Это будет не прощание, Степа. Это будет Ходынка. Только страшнее.

— Да ладно тебе… — отмахнулся Степан. — Милиция, оцепление…

— Какое оцепление⁈ — рявкнул Владимир, впервые за долгое время повысив голос. — Ты физику учил? Масса, умноженная на скорость и на истерику! Грузовики поперек улиц поставят. Знаешь, что бывает, когда толпа напирает на грузовик? Ребра ломаются как спички. Я запрещаю. Слышишь? Я, как режиссер и как друг, запрещаю тебе выходить из дома с камерой. Сидеть здесь. Пить чай. Смотреть в окно.

Степан насупился, но спорить с Владимиром в таком состоянии не решился. Слишком страшным был взгляд у друга — взгляд человека, который *видит*.

* * *

5 марта 1953 года. Вечер.

Голос Левитана. Не торжественный, не грозный, а глухой, с надрывом.

*«От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР…»*

Владимир стоял у окна, глядя на темный двор.

*«…перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа — Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА».*

Тишина длилась секунду. А потом двор взорвался.

Это был не крик. Это был вой. Жуткий, многоголосый, бабий вой, который поднимался от земли к небу. В соседних квартирах зарыдали. Кто-то закричал истерично: «На кого ж ты нас покинул⁈».

Алина сидела на диване, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали. Она тоже плакала. Не потому, что любила его как родственника, а потому, что рухнул купол, под которым она жила всю жизнь.

Владимир подошел к серванту. Достал бутылку коньяка и четыре рюмки.

— Степа, Хильда, идите сюда, — позвал он.

Друзья вышли из кухни, потерянные, притихшие. Хильда была бледной — для неё смерть Сталина означала неопределенность. А вдруг новые власти начнут чистки?

Владимир разлил коньяк.

— Не чокаясь, — сказал он.

— За упокой? — спросил Степан, вытирая мокрые глаза.

— За нас, — ответил Владимир. — За то, что мы выжили. За то, что мы здесь, а не в лагере. И за то, что мы будем жить дальше.

Он выпил залпом. Жгучая жидкость обожгла горло, но принесла ясность.

— Слушайте боевой приказ. — Владимир поставил рюмку на стол. — Начинается самое опасное время. Смута. Власть будут делить. Берия, Маленков, Хрущев… Они сейчас сцепятся как пауки в банке. На улицах будет ад. Поэтому: из дома не выходить. Детей в школу и сад не водить. Двери никому не открывать, кроме своих. Мы уходим в автономное плавание. Продуктов я купил на две недели. Переждем шторм в гавани.

— А похороны? — тихо спросила Алина. — Все пойдут…

— Мы не пойдем. Мы будем скорбеть дома. Телевизор включим. Этого достаточно.

* * *

Три дня Москва сходила с ума.

Город был парализован. Все улицы, ведущие к центру, к Колонному залу Дома Союзов, где выставили гроб, были забиты людьми. Это была черная река, текущая без остановки. Люди ехали из других городов, шли пешком с окраин. Грузовики с солдатами перегораживали переулки, но толпа просачивалась сквозь дворы, лезла по крышам, ломала заборы.

Квартира на Покровке превратилась в осажденную крепость. Шторы были задернуты. Телевизор с линзой работал круглосуточно, показывая бесконечную вереницу людей у гроба, траурную музыку, заплаканные лица вождей в почетном карауле.

Но удержать всех Владимир не смог.

В ночь на 8 марта, когда Владимир, измотанный бессонницей, забылся тяжелым сном на диване, зазвонил телефон.

Трубку взял Степан.

— Алло? — шепнул он.

— Кривошеев! — прохрипела трубка голосом главного редактора хроники. — Ты где, мать твою⁈ У нас две камеры на Трубной вышли из строя! Операторов толпа помяла! Срочно туда! Это приказ! Если не будешь через час — партбилет на стол и вон из профессии! Нам нужны ночные кадры потока!

Степан посмотрел на спящего Владимира. На Хильду, которая дремала в кресле.

В нем взыграло ретивое. Он был солдатом. Он был оператором. Там, на Трубной, творилась история, а он сидел в тепле и пил чай.

— Я буду, — шепнул он. — Выезжаю.

Он тихо, по-воровски, оделся в прихожей. Взял свой кофр с камерой. Написал записку на клочке газеты: *«Володя, прости. Не могу сидеть. Я быстро. Одна кассета — и назад. Береги моих»*.

И ушел в ночь.

Владимир проснулся через час, словно от толчка. В квартире было тихо, только тикали часы.

Сел. Посмотрел на пустую раскладушку, где должен был спать Степан.

— Черт… — выдохнул он.

Бросился в прихожую. Увидел записку. Прочитал.

Холодный пот прошиб его мгновенно. Трубная. Самое страшное место. Географическая ловушка. Крутой спуск от Рождественского бульвара, узкое горлышко площади, перекрытое грузовиками. Там толпа спрессовывалась так, что люди умирали стоя, не имея возможности упасть.

— Дурак… Какой же дурак…

Владимир не стал никого будить. Он натянул брюки, свитер, схватил ключи от машины.

«ЗИМ» во дворе завелся с пол-оборота, словно чувствуя состояние хозяина. Владимир вывел огромную машину из арки.

Улицы были забиты, но «ЗИМ» имел преимущество. Это была машина власти. Машина, перед которой расступались.

Владимир включил фары — мощные желтые прожекторы. Он давил на клаксон, пробиваясь сквозь ручейки людей, стекающиеся к бульварам.

Чем ближе к центру, тем плотнее становилась толпа. Воздух пах мокрым драпом, дешевым табаком и страхом.

На Рождественском бульваре он уперся в стену. Дальше ехать было нельзя. Море голов.

Владимир выскочил из машины. Он был высок, широкоплеч, в хорошем пальто.

— Пропустите! — рявкнул он голосом, привыкшим командовать полками массовки. — Дорогу! Госбезопасность!

Люди шарахались. Слово «органы» действовало даже здесь.

Пробивался к Трубной. Гул стоял невероятный. Это