Читать книгу - ""Фантастика 2026-212". Компиляция. Книги 1-25 - Владимир Матвеев"

что тело било о камни, было холодно и мокро. Течение тащило меня вниз по реке, швыряло о скалы, крутило, выворачивало. Бок и бедро были отбиты о воду, спина горела огнём — наверное, обо что-то приложился. Если сейчас не выплыву, то всё, привет семье.

Адреналин ударил новой волной и я дёрнулся, забил руками, ногами, вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух. Увидел берега, несущиеся мимо меня. Я повернул голову — над обрывом стояли Григорий с Яшей. Их фигуры были маленькими, далёкими, но руки уже вскинуты, и я знал, что сейчас будет.

Я нырнул. Едва успел набрать воздух, как сверху, сквозь толщу воды, пронеслись огненные шары. Я видел их — яркие, шипящие, они входили в воду и взрывались, поднимая столбы пара. Вода вокруг стала горячей, обжигала кожу через мокрую робу, и я понял, что если сейчас не уйду глубже, то меня просто сварят заживо.

Я ушёл глубже, туда, где течение было сильнее, где холодная вода сбивала дыхание и выжимала остатки сил. Я вынырнул через несколько секунд — или через несколько минут, я уже не понимал. Голова кружилась, в ушах шумело, но я видел, что обрыв остался далеко позади, за поворотом.

Ириец! Где ириец?

Я крутанулся в воде, оглядываясь. Река здесь была широкой, течение сносило вправо, к скалистому берегу, и я не видел его.

— Эй! — заорал я, захлёбываясь. — Эй!!

Ничего. Тишина. Только река шумела, только ветер свистел в ущелье.

А потом я увидел. Метрах в десяти ниже по течению, у самого берега, вода крутила что‑то тёмное, безвольное. Я не сразу понял, что это тело — руки раскинуты, голова запрокинута, лицо белое, синее уже, и его крутит, крутит, крутит в водовороте, не отпуская.

Я подплыл к ирийцу, схватил его за ворот и, стараясь держать его голову над водой, кое-как поплыл к левому пологому берегу. Я вытащил ирийца на него, рухнул рядом, не в силах пошевелиться. Лёгкие работали как кузнечные мехи, сердце выскакивало из груди, и я лежал, глядя в фиолетовое небо.

Давление Ирии обрушилось, как только я только я вылез из реки. Эфирное тело сразу начало расползаться в разные стороны, энергия стала утекать. Сознание поплыло, мысли потеряли чёткость, реальность вокруг стала терять цвета, границы, плотность. Камни подо мной казались мягкими, небо — близким, река — тихой, и я хотел просто лежать и смотреть, как мир растворяется и тает.

Стабилизатор. Я посмотрел на пояс. Коробочка Виолы, которая всю дорогу держала меня в узде, была тёмной. Экран потух, полоски не горели, пластик внутри запотел — вода сделала своё дело. Прибор сдох.

— Твою Виолу… — прошептал я.

Если сейчас не взять себя в руки, через несколько минут меня здесь просто размажет. Я закрыл глаза и сосредоточился на ментальном теле, потом на астральном и эфирном.

А потом я собрал всё воедино. Не знаю, как это объяснить. Я просто представил, что моё тело — это не мышцы и кости, а стальной прут, который нельзя согнуть, сломать, расплавить. Я представил, что эфирка не течёт из меня, а держится во мне, цепляется, впивается в каждую клетку. Я — это я, и никто, даже сама Ирия, не имеет права меня растворять.

Камень‑гармонизатор завибрировал в кармане — каким-то образом я его не потерял — и тёплая волна прошла от бедра до головы, и давление чуть отпустило. Я задышал ровнее, запустил руку в карман и схватился за камень. Он слабо откликнулся, а я ухватился за эту связь, как утопающий за соломинку.

Потом я перевернулся на бок, поднялся на четвереньки, чувствуя, как каждое движение даётся через боль, через дрожь, через желание просто лечь и больше не вставать.

Ириец лежал на спине, широко раскинув руки. Я подполз к нему, запрокинул голову, открыл рот и стал делать искусственное дыхание.

Раз. Воздух ушёл в его лёгкие, я почувствовал, как поднялась грудная клетка — чуть-чуть, едва заметно, но поднялась. Значит, ещё не всё потеряно.

Второй. Голова кружилась, в ушах шумело, но я продолжал.

Третий.

Давай! Дыши, твою дивизию! Ты же ириец, ты тут из воздуха клинки делаешь, из ничего тварей материализуешь, в голове картинки показываешь. Неужели ты не можешь просто взять и задышать?

Я нажал на грудину. Раз, два, три, четыре, пять. Считал про себя, как на тренировке, когда отрабатывал приёмы первой помощи. Только тогда это был манекен, резиновая кукла, а сейчас под моими руками был живой человек.

Дыши! Дыши! Дыши!

Снова вдох. Снова нажатия.

Давление Ирии снова навалилось — стоило мне на секунду отвлечься, оно было тут как тут. Оно ждало, когда я сдамся, когда упаду, когда перестану бороться. Но я не сдамся! Я не сдамся, слышишь⁈

Я влил в ирийца энергию. Я перелил в него всё, что у меня было. А потом, в такт нажатиям и дыханию, стал вколачивать в него мысли: дыши! живи!

Ириец вздрогнул.

Сначала я подумал, что мне показалось — что это мои руки трясутся, или сердце так колотится, что передаётся на его грудную клетку. Но потом он вздрогнул снова — глубоко, всем телом, как будто внутри него что-то щёлкнуло и включилось.

Он закашлял, выплевывая мутную воду. Захрипел, давясь, его тело выгибалось и руки хватались за камни.

Я откинулся назад, падая на пятую точку, потому что сил стоять на коленях уже не было. И тут же упал на спину, потому что, как оказалось, сил сидеть у меня не осталось тоже.

Всё-таки это давление Ирии слишком сильное. Я закрыл глаза, чувствуя, как моё сознание уплывает куда-то далеко-далеко.

И тут в моей голове появились цветные, движущиеся картинки.

Горные вершины в лучах рассвета. Снег на них был фиолетово-розовым, как сахарная вата, воздух прозрачный, холодный, и мне казалось, что я чувствую этот ветер, который дул с высоты, — чистый и свежий. Красиво то как!

Горные вершины сменились озером в кратере вулкана. Вода в нём была прозрачной, как слеза, и такой спокойной, что в ней без искажений отражалось небо, солнце, облака. На дне лежали камни, светящиеся мягким золотым светом, и они пульсировали в такт чему-то древнему и вечному.

А потом я увидел лес, где деревья светились изнутри живым светом, который тёк по стволам, переливался в листьях. Я слышал, как поют эти деревья — низко, глубоко, и в этом пении не было слов, но было что-то такое, от чего сжималось сердце и хотелось плакать.

И самая долгая